Владимир Сумин – Кривой переулок, дом 8. Премия им. А. П. Чехова (страница 1)
Кривой переулок, дом 8
Премия им. А. П. Чехова
Владимир Сумин
© Владимир Сумин, 2026
© Кира Занина, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-605-53633-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Вместо вступления
Прощальный вальс
Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!
В старом парке, на танцевальной площадке, укрытой от стороннего досужего взгляда могучими липами, в медленном вальсе неспешно кружатся пары. Танцующие молоды и красивы. Стройны и элегантны. Лица их светятся. Движения легки и свободны. Они словно парят над деревянным настилом.
Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!
На женщинах – белоснежные платья. Мужчины – в строгих черных фраках. При поворотах и вращениях у женщин выглядывают белые туфли. У мужчин фалды пиджаков вздымаются и опадают, словно крылья больших взлетающих птиц.
Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!
Танец сопровождает духовой оркестр. Он прячется в белой раковине в стороне от танцующих. Музыканты неутомимо надувают щеки, наполняя воздухом свои инструменты. Там, внутри, в вытянутых овалах корнетов и скрученных в улитку валторн происходит великое таинство превращения человеческого дыхания в звуки.
Воздух трется о латунные бока труб, сжимается и разжимается клапанами и вырывается наружу через распахнутые ладони раструбов. Тяжело, с натугой, глухо и однотонно бухает барабан, задавая ритм и организуя разноголосицу звуков в единую мелодию.
Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!
Танцующие полностью погружены в музыку. Они будто слиты с ней в одно неразделимое целое. Мелодия, как облаком, как густым туманом, окружает, обволакивает их. Подчиняет себе. Заставляет двигаться в такт, словно качает, баюкает их на мягких, звуковых волнах.
Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!
Подхваченная музыкой, словно получив от нее энергетический импульс, танцевальная площадка сама вдруг оживает и в унисон с вальсирующими начинает неторопливое движение по кругу, будто раскручивается карусель. Кружение ее постепенно ускоряется, набирает обороты. И наконец, она медленно, как бы с неохотой отрывается от земли.
Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!
Она тихо и бесшумно поднимается в воздух. Плывет, возносится ввысь. И вместе с ней в голубую бездонную даль взмывают и неутомимые танцоры, и продолжающий играть оркестр.
Они забираются все выше, выше. Уходят, удаляются. От всего. От теплой летней земли. От густой зеленой травы. От прощально шелестящей им вслед листвы деревьев. От всех нас, остающихся на этой большой грешной планете.
Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!
Фигурки танцующих становятся все меньше и меньше. Делаются слитными и неразличимыми. Они уходят, и музыка удаляется вслед за ними. Она угасает. Звуковая ткань ее рвется. Она то пропадает совсем, то ветер доносит ее обрывок. В котором уже совсем невозможно различить мелодию.
Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!
Площадка устремляется вверх. Подсвеченная ярким летним солнцем, превращается в пушистое белое облако. Которое встраивается в вереницу таких же облаков, важно плывущих по голубому небосводу к далекой линии горизонта.
Контуры ее постепенно размываются. Облака тают, растворяются. Остается лишь огромное и бесконечное голубое небо…
Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!
Дом
Малиновое пральто
– Как тебя зовут, мальчик?
– Алеша.
– А где ты живешь?
– Кривой переулок, дом восемь, квартира семнадцать.
Это мое самое первое детское воспоминание. Я ходил тогда в детский сад. Осталась фотография того времени. На ней маленький мальчишка с плаксивым обиженным лицом. На мне пальтишко с капюшоном, перевязаное ремешком.
Фотография черно-белая. Но я помню, все помню. Пальто малинового цвета. Оно мне очень не нравится. Оно девчоночье. А я мальчик, мальчик…
Кривого переулка больше нет. И дом восемь давно снесли.
Кривой переулок
Кривой переулок потому и назывался Кривым, что своему названию полностью соответствовал. Он действительно был кривой.
Начинался он от Варварки. Некоторое время шел паралельно ей, прижимаясь к стеночке, разделяющей улицу и переулок, и постепенно опускаясь. Потом резко, почти под прямым углом поворачивал влево, отходил от улицы, как бы лишаясь опоры и обретая самостоятельность, и с крутым наклоном катился под горку, к церкви на набережной.
Однако до самой церкви не доходил. Последние, самые нижние дома представляли собой развалины, которые огородили деревянным забором. В кучах битого кирпича рос сорняк, как символ торжества жизни над стихией разрушения. Кроме нас, мальчишек туда никто не лазил.
Подойти к церкви можно было только со стороны набережной или пробираясь через кучу строительного мусора. В церкви тогда размещалась контора музыкального объединения, о чем извещала вывеска у дверей.
Вход располагался высоко. Туда вела металлическая лестница. Зимой она обмерзала. Люди двигались по ней осторожно, держась за металлические перила.
Однажды чистили церковный подвал. Через низкие окна наружу выбрасывали землю. Мы копались в ней и находили позеленевшие медные монеты. Я складывал их в спичечный коробок. Долго хранил. Потом они затерялись после нескольких моих переездов.
Переулок был неширокий, с асфальтированными тротуарами и мощеной круглым разноцветным булыжником проезжей частью. Середина ее чуть выступала. В дождливые дни и весеннее половодье по мостовой вдоль бордюров мчались потоки мутной коричневатой воды. Мы запускали в них спички и спорили, чья быстрее доберется до магазина в доме двенадцать. Доходя до него, переулок выполаживался. Потоки растекались лужей, которая медленно просачивалась через забор к реке.
Нумерация домов шла сверху вниз. Если смотреть с Варварки, по правой стороне стояли дома с четными номерами. Это были четырехэтажные строения из вишневого кирпича. Цвет придавал зданиям мрачный колорит. В пасмурные дождливые дни кирпичная кладка темнела еще больше. И тогда дома походили на обрюзгших, обиженных жизнью стариков. Казалось, они хмурятся и выражают недовольство. За линией домов скрывались дворики, тесные и темные.
Нечетная сторона смотрелась веселее. Прямо от поворота, от дома три сплошной полосой тянулись низенькие двухэтажные домики. Когда-то они были выкрашены в игривый канареечный цвет. Издали выглядели вполне прилично. И лишь вблизи обнаруживались изъяны. Краска выцвела и поблекла. Штукатурка кое-где осыпалась. Что придавало домам вид неряшливых, молодящихся старух.
За их шеренгой открывался большой просторный двор до самой Китайгородской стены. Там расположились несколько уцелевших деревянных избушек с палисадниками, утонувшими в мощных зарослях сирени. В ясные дни там всегда царило солнце. Да и сам переулок в такие дни выглядел светлым, нарядным и даже праздничным.
Солнце вставало на востоке, за Китайгородской стеной и с самого утра заливало переулок ярким светом. Оно перемещалось вдоль реки, долго хозяйничало в переулке. И лишь к закату набрасывало на улицу вуаль теней от домов.
В конце переулка двухэтажные домики завершались высоким – в пять или шесть этажей – зданием. Здесь размещалась школа номер 403, в которой я отучился первых четыре класса. А когда-то это была гимназия, которую посещал большой русский писатель Леонид Леонов.
Зарядье
Место, где находился Кривой переулок, называлось Зарядье. Это был старинный жилой район в самом центре Москвы, в сотнях метров от Кремля и Красной площади. Он располагался в низине рядом с Москва-рекой. С высоты птичьего полета он выглядел как четырехугольник: Васильевский спуск – Москворецкая набережная – Китайгородский проезд – улица Варварка.
Варварка, которая в советское время именовалась улицей Разина, была высшей точкой Зарядья. От нее, как ручейки с гор, сбегали вниз три переулка: Зарядьевский, Псковский и Кривой.
Кривой переулок был самый дальний от Кремля. Он тянулся вдоль Китайгородской стены, к которой прилегали все дома по нечетной стороне.
Зарядье смотрелось уныло и неприглядно. Оно состояло из тесного и хаотичного нагромождения разных по высоте и архитектуре домов с маленькими двориками, в которых редко гостило солнце.
Обшарпанные фасады строений с облезлой краской, облупленной штукатуркой и выкрошившейся кирпичной кладкой создавали вокруг дух запустения и заброшенности. Накладывали печать забытости и ненужности.
А между тем в этих домах жили люди. Обычные, простые люди. Которым тридцать с лишним лет назад было обещано прекрасное будущее. Которое постоянно сдвигалось, переносилось, беспрерывно убегало, словно недостижимая линия горизонта.
Люди жили в коммунальных квартирах, которые отапливались дровяными печами. Где вода поступала только холодная. Где не было ни ванной, ни душа. А туалет располагался в холодном неотапливаемом коридоре на лестничной площадке.
В тесных квартирах ютилось сразу по несколько семей. Жители Зарядья знали, что жить можно совсем по- другому. Что существуют чудо-дома.
Где в целой квартире может проживать одна семья.
Где есть центральное отопление, горячая вода, ванна, душ.
Туалет прямо в квартире и не надо бегать в холодный коридор, рискуя простудиться, а ночью пользоваться ведром в прихожей.