Владимир Стогов – Гетеродин (страница 6)

Закрываю глаза ладонью. Она смеется.

– «Вечность вторых шансов», который в рукописи, мне понравился. Задумка. Его можно слегка довести до ума. Уже связалась с издательством «Литера Пресс».

Только киваю. Отправлял им. Ничего не ответили.

– Они нашли твою рукопись. И теперь готовы работать.

– Спасибо. Посмотрим, что получится.

– Да нет, теперь они точно мотивированы.

– Ты классный переговорщик.

– Да всего-то объяснила, что они совершат ошибку, отказавшись от сотрудничества с перспективным автором.

– Тебе самой понравился сюжет?

В этой истории речь идет о супружеской паре. Муж постоянно занят бизнесом. Жена экскурсовод в местном музее. Здание музея старое и неожиданно рушится. Муж мчится в больницу, но попадает в аварию. Они оказываются в коме и постоянно возвращаются в сознании в самый счастливый день в жизни, когда вместе проводили новогодние праздники.

– Меня тронула последняя сцена. Это общее воспоминание. Тот оркестр, что он заказал для двоих, как они сидели на террасе. Очень акцентировано подчеркнута мысль о быстротечности жизни, о том, что нужно ценить все, что у тебя есть сегодня и сейчас. Но ты не думал сделать другую концовку? Не думал над хэппи эндом?

– Это говоришь ты, которая еще в школе сочиняла такие искренние и надрывные стихи?

– Та девочка выросла. А взрослая аудитория хочет прочитать что—то реалистичное, напоминающее их жизнь, но имеющее хорошую концовку. Надеюсь это не из—за страха редактуры?

– Боялся я за последние лет 15 только когда деда забирал из морга. А редактуры точно не боюсь.

– Видишь, в этом и проблема. Писать в стол проще всего. Для этого нужно просто извергать весь поток сознания и все. Если ты рассчитываешь, что люди это читать будут, нужно подумать о них, а не только о себе. Да, тебе сложно пришлось, это правда. Но в сфере профессиональной ты просто избегал риска. И потому застыл на месте. Без рисков и сложностей не будет мощного результата. С возрастом огромен соблазн начать оправдывать себя во всем тем, что мир якобы несправедлив к тебе. Но на самом деле все как раз наоборот. Подумай об этом.

Настя плотно сжимает губы и держит руки сведенными, а потом поворачивается и уходит. Она не идет к бунгало. Направляется дальше вдоль береговой линии, пока фигура не становится лишь очертаниями контура.

Никак не могу успокоиться после разговора, внутри все переворачивается. Я не дилетант, который не имеет представления о важности редактуры или боится трогать первоначальный текст. Если такое и встречалось у меня, то лишь во времена зеленой молодости. С годами научился проходить через подобное состояние, выслушав немало критики в свой адрес. И я никогда не считал себя жертвой обстоятельств и не ныл о том, что мир ко мне несправедлив. Меня дед воспитывал, я просто не мог стать таким. Она вообще слушала во время разговора или составила представление обо мне на основе своих подсознательных шаблонов?

Понемногу начинаю отходить и вместе с этим чуточку лучше понимать ситуацию. Настю зацепил сюжет, потому что она тоже в тупике. Она ведь тоже на распутье. Пусть даже это распутье иного рода. И потому она хочет в вымышленном мире увидеть, как герои преодолевают кризис и живут дальше. Она и правда хочет, чтобы книгу купили. Но мне ведь важно соблюсти баланс между стороной коммерческой и творческой. Надо поговорить с ней, а то я как—то неуклюже замолчал.

Направляюсь вдоль береговой линии. Спустя некоторое время замечаю мастерскую, о которой упоминала Настя, уходящую вглубь острова. Она окружена пальмами, словно дремучим лесом вокруг. Уже ярко светит взошедшее высоко солнце. Смотрю на небо и становится не по себе. Вспоминаю сон. Да зачем вообще думать об этом?!

Но постоянно думаю. Сегодня, когда Настя меня отчитывала, увидел в ее глазах и мимике оттенки волнения и даже неуверенности. Это уже не то лицо, которое в ярких лучах солнца блистало днем раньше. Я вспомнил ту скромную неприметную девочку, которая едва не дрожала, когда читала стихи классу. Но ее настолько переполняли эмоции, что удержать их она уже не могла. И сейчас за эту девочку я почему—то волнуюсь. Думал деликатно подождать снаружи, но лучше зайду. Это публичное заведение вроде парикмахерской. По крайней мере, так принято во всем цивилизованном мире. Если помешаю, просто выйду.

Шагаю за дверь, и второй раз за несколько дней прошибает холодный пот. Настя сидит, привязанная к стулу за корпус и запястья. В рту какое—то подобие кляпа, который дают пациенту зажать зубами во время болезненных процедур. Она шатается из стороны в сторону и странно машет головой. А рядом какой—то молодой человек готовит инструменты, подступаясь к ее предплечью.

На оклик реагирует мгновенно, поворачивается. Первое, что замечаю, тату в виде жирной точки на шее. Не нравятся мне эти штуки. Парень зачем—то хватает нож и бросается ко мне. До этого на ломанном английском, который я с трудом понимаю и при нормальном произношении, говорит что—то насчет не мешать ему и что его работа очень важна. Может для него она и важна, раз его настолько затягивает, но насчет остальных не думаю.

Нужно что—то делать. На меня несется психованный очевидно неадекватный тип с ножом в руке. Возможно, он под чем—то, не знаю. Единственное, что приходит в голову, что нужно использовать преимущество роста. Он значительно ниже, хотя и крепкий. Но я не паникую. Когда матери не стало, я еще в старшей школе учился. Дед сразу взял меня в тиски. Если бы он этого не сделал, я мог изойти на сопли от жалости к себе. Отец неведомо где, матери нет на свете. Дед стал прививать мне дисциплину и упорство, переходящее в упрямство. И потом, когда годами долбился о стену головой, он повторял: «Знаешь свою работу – делай ее. Потому что если чувствуешь, что твое, ничем другим заниматься ты не сможешь. А как будет, ты не знаешь. Человеческий глаз не способен заглянуть за горизонт».

Дисциплина пригодилась, когда дед не смог себя обслуживать. За годы ухода за ним у меня сформировалась привычка собираться каждый раз во время обострения его хронической болезни. Тогда других вариантов просто не оставалось. Уже под конец случались кризисы, когда у деда начало отказывать сердце. Тогда я не паниковал, а просто вызывал скорую и следовал инструкциям. В один момент понял, что если не научусь отключать эмоции, то ничего не смогу сделать. Хвататься за голову и бегать вокруг бесполезно. Нужно реагировать быстро, действовать четко и по возможности спокойно. Даже если внутри все переворачивается. После смерти деда этот режим поставил на паузу. Но сейчас в этой непонятной хижине на краю света я будто в один миг включаюсь снова.

Нельзя подпускать его с ножом слишком близко. Эта мысль крутится в голове. Все остальное отступает на второй план. Вот он находится на расстояние удара. Быстро хватаю стоящий рядом стул, слепленный из каких—то тростинок, и резко опускаю ему на голову. Стул разлетается вдребезги. Но парень крепкий и остается стоять на ногах. Воспользовавшись тем, что оглушил его, без промедления наношу удар в переносицу. Удар получается опять же сверху вниз. Парень шмякается на пол. Нож звякает о каменный пол где—то поблизости.

Фалангу безымянного пальца ниже костяшки пронзает резкая боль. Занимается рукой сейчас не могу. Слегка растираю, пока направляюсь к Насте. Она в полубреду. Отвязываю руки и корпус. Снимаю кляп. Да уж, отличный «специалист». Обслужит по высшему разряду, но вам придется потерпеть.

Рубашка на Насте приспущена на предплечье, на котором специалист и должен был выполнять свою работу. Правда, теперь непонятно какого рода действия он собирался предпринять. Замечаю на предплечье Насти след от лазерного удаления тату. Это не мое дело. Аккуратно поправляю рубашку.

Беру Настю на руки, и ее голова падает мне на грудь, а руки просто болтаются. Плохо дело. Но не паниковать. Вспоминаю про Андрея Владимировича, врача, с которым познакомился в самолете.

Подхожу к двери и толкаю ее ногой. Выхожу спиной и насколько возможно аккуратно выношу Настю из мастерской, чтобы она головой не задела дверной косяк. Ощущаю какой—то знакомый аромат. Хватит. На всю эту сентиментальность сейчас нет времени.

Быстрым шагом иду к бунгало Томашевича. Он, наверное, видел меня издали, потому уже на подходе к строению открывает дверь и говорит без церемоний: «Ну, что тут у нас сегодня, молодые люди? Давайте посмотрим». Я давно уже перестал считать себя молодым человеком, на минуточку. Однако спорить некогда. Аккуратно заношу Настю и укладываю ее на кушетку. Откуда здесь взялась эта кушетка понятия не имею. Она явно не вписывается в интерьер.

Томашевич, слегка закатывает рукав рубашки Насти, ставит катетер в вену на руке и делает первую инъекцию.

– Вы работаете в отпуске? – задаю вопрос, пытаясь прервать неловкое даже с учетом обстоятельств молчание.

– Аккуратнее, – Андрей Владимирович обращает внимание на то, что под голову пациентки нужно подложить подушку. – Для меня это не просто работа, это моя жизнь. В отпуске всегда ставлю кушетку в номере, куда бы ни поехал, а уж поколесил я по миру неплохо. И всегда кто—то находится.

Это довольно необычно, и при других обстоятельствам может и стал бы продолжать эту тему. Но сейчас сжато и быстро объясняю врачу ситуацию. Он кивает и одновременно перекладывает какие-то лекарства в аптечке.