Владимир Степанов – Приключения Букварева, обыкновенного инженера и человека (страница 13)

— Отдохни по-настоящему, Надя! — предложил Губин, видимо еще не расставшийся со своей мечтой, и галантно постелил к ее ногам свой плащ. — Твой увалень об этом никогда бы не догадался, — вслух осудил Губин друга. Букварев почесал в затылке.

Наде отчего-то стало смешно. Дурачась, она по-актерски упала на шелковую подкладку плаща и затихла. Но пока Губин размышлял над тем, как бы совсем развеселить ее и подсесть к ней основательно, Букварев сделал короткий бросок и растянулся рядом с Надей.

— Ловко! Устроились на моем плаще! — непритворно удивился Губин, пораженный непривычной расторопностью друга. — Сегодня ты даешь!..

— Влюбленные глупеют, но и смелеют. Они должны защищать и оберегать своих подруг! — победно парировал Букварев. — А ты учись и завидуй. Кусай локти!

Губин покачал головой и призадумался.

Надя свернулась калачиком и, смежив глаза, застыла с той же легкой улыбкой, с какой только что слушала забавную от непонимания друг друга пикировку друзей-кавалеров. Она бы, может быть, и погромче посмеялась, но отдохнуть после беготни по лесу было приятно. Во всяком случае так оценивал ее состояние Букварев. И еще он самонадеянно думал, что она рада быть опять рядом с ним, и блаженно улыбался.

Но уязвленный Губин не отступал. Он выбрал под ногами самую большую, самую расщеперенную сосновую шишку и с мстительной гримасой истязателя кинул ее к лицу Нади. Подпрыгнув, шишка коснулась ее носа. Губин заржал, захлопал ладонями по коленкам. Надя вздрогнула, с жалкой улыбкой отбросила шишку но не стала скрывать, как неодобрительно и даже брезгливо скривились ее губы.

Букварев взбесился. Глаза его побелели. Он вскочил, голой пятерней выхватил из костра тлеющую головню и с силой запустил ею в друга. Губин едва успел увернуться.

— Больше не буду, старик! — переводя дух, с наигранным хохотком сказал он. — Все ясно. Я — пас.

Всеми забытая Арка обиженно молчала. Она совсем не была похожа на ту болтливую и даже развязную женщину, какой предстала перед друзьями в день знакомства.

…Через полчаса они снова отправились в лес. Снова парами, порознь. О грибах Букварев все же вспомнил и несколько минут суетливо выискивал и высматривал их, но грибы почему-то не попадались. Зато Букварев не упускал ни единой возможности, чтобы поцеловать Надю, сказать ей что-то ласковое, и она подчинялась ему без сопротивления. Но чем дальше, тем больше чувствовалось, что Наде это наскучило. Она стала предостерегающе вытягивать перед Букваревым ладошки, легонько отталкивать его и тревожно оглядываться, будто ей послышались голоса. В такие моменты и Буквареву начинало казаться, что Губин и Арка идут за ними и тайком подглядывают. Надя пряталась от спутника за стволы сосен и колючие кусты можжевельника, а он, пытаясь поймать ее и там, обхватывал и деревья, и кусты, и целовал их, потому что к ним притрагивалась Надя.

— Ты неуловимая и таинственная, как лесная царевна! Но я все равно пленю тебя! — тихо, но самозабвенно вскрикивал он. А Надя только устало и грустно улыбалась ему и снова ускользала. Вдруг она встрепенулась, как отпущенная пружина:

— Ножик!

Букварев подошел и поднял с земли самый обыкновенный перочинный ножичек с двумя лезвиями, штопором и клиночком для открывания консервных банок. Железные его части уже покрылись рыжим налетом, но нержавеющая сталь и пластик на рукоятке первозданно блестели. Букварев отер рукавом ржавчину и открыл лезвия. Оба с любопытством рассматривали находку.

Вдруг Надя быстро и неосторожно выхватила нож у Букварева, но тут же и уронила его, вскрикнув.

— Что с тобой? Порезалась? — с тревогой спросил Букварев, взяв ее за руку и пытаясь разглядеть ранку. — Больно?

Надя отвернулась от него, но он снова оказался перед ней и растерянно заглядывал ей в глаза.

— До крови… Так резануло!.. Но я сама виновата. Да и ты тоже. Ты уж и присвоить хотел мою находку. Так крепко держал… — заговорила она, успокаиваясь и улыбаясь, но все еще морщась.

Она поглядела на крошечную ранку на указательном пальце, пососала сочащиеся капельки крови и залепила ее первым попавшимся листком.

— Мне повезло. Теперь дело за тобой, — загадочно сказала Надя.

— Ты о чем? — не понял Букварев.

— Вот о чем. Когда я увидела этот ножик, то вспомнила, что у нас, в моем родном уральском городе, есть обычай: когда парень и девушка объяснятся в любви, то еще должны скрепить свою верность кровью… Они колют себе чем-нибудь руки, берут капельки крови и смешивают их… Мальчишка смазывает своей кровью ранку на руке девчонки, а она наоборот… И тогда они верят друг другу…

— Я все понял. Теперь моя очередь! — Букварев подобрал нож с земли.

— Не надо! Я боюсь! Я же шучу! — во весь голос закричала Надя.

Букварев храбро зажал ножик в правой руке, левую вытянул перед собой, тыльной стороной ладони вверх, вонзил в нее кончик лезвия и тотчас выдернул его. Ранка быстро заалела, выплеснула легкую струйку светлой крови и отозвалась острой болью.

— Давай руку! Скорее! — весело и требовательно вскрикнул он, и Надя, морщась, протянула ему свой палец.

«Кровный союз» был заключен. Но он, казалось, не сблизил их больше прежнего.

— Зачем уж так-то? Теперь долго не заживет, — сказала Надя, поглядывая на Букварева с каким-то полунасмешливым удивлением.

Он тоже облизал и послюнявил рану, подержал кисть руки над головой, и кровь унялась. Резвости у Букварева поубавилось, хоть он и пытался хохотать.

— Надо бы йодом смазать. Не разболелось бы… — беспокоилась Надя.

— Пустяки! Эта кровная клятва сильнее любой инфекции! — высокопарно сказал Букварев, хотя и помарщивался от боли.

— Ты почистишь этот ножик и наточишь, — сказала Надя. — А потом отдашь мне. На память.

Букварев кивнул и тут же подумал: «Что это? Девчоночья блажь? Насмешка? Или вера в приметы и всякие там заклинания? Шаманство какое-то, дикость и глупость. Не стоило бы мне, считающему себя человеком культурным, ввязываться в такое дело. Объясняй теперь вот знакомым, как получил рану. Хорошо бы успеть сегодня в аптеку за пластырем…»

Ему показалось, что мудрые сосны и солнце, и спесивые стволики можжевельника смеются над ним. Молодые сосенки и те приседают и трясутся от хохота. И весь лес как-то необычно зашумел, будто деревья, кусты и травы зашушукались, передавая во все стороны забавную новость. Букварев поморщился еще откровеннее. Хмель у него быстро проходил, начинала гудеть голова, что всегда его раздражало.

— Ну вот, ты что-то скуксился. А после такого надо бы наоборот. Жалеешь, что ли? — уколола его Надя, хотя и старалась говорить необидно.

— Что ты! Нисколько. Просто это от выпивки. От непривычки. От лесного дурмана, — бодрясь, оправдывался он.

— Так уж и с непривычки! Ведь вы с Губиным и раньше с другими сюда приезжали? Конечно. У вас все так отрепетировано, отработано, — выговаривала ему Надя. Трудно было понять, то ли она разыгрывает его, то ли издевается всерьез.

— Ну! Это уж… — возмутился Букварев.

— Ты женат? — с неожиданной прямотой спросила она и строговато уставилась ему в лицо. Но улыбка тут же тронула ее губы, и Букварев, смятенно глядя на нее, ничего не увидел, кроме естественного девичьего любопытства и еще какой-то затаенной, но, как ему показалось, не очень серьезной мысли, прибереженной про запас. — Отвечай честно! Помни, что против кровного союза и жена ничего не в силах сделать.

— Я… женат. То есть нет… Был когда-то… — забормотал он, сбитый с толку таким оборотом разговора и уже начиная страдать оттого, что снова приходится лгать, теперь уж о вещах очень серьезных, но считая себя обязанным твердо выдержать взятую на себя роль. Он не замечал, что Надя едва сдерживалась от смеха. А через несколько секунд она и сдерживать себя перестала, смеялась искренне, весело. Да и нельзя было не смеяться, видя такого растерянного и неловкого Букварева. А ему казалось, что она смеется влюбленно, и в неправдоподобных глазах ее опять переливались все цвета осеннего леса и неба.

— Врешь ведь! — со смехом вскрикнула она, даже замахнулась на него и бросила какой-то веточкой, но тут же сорвалась с места и помчалась прочь, мелькая в беспорядочных зарослях бора.

Забыв о боли, он кинулся за ней, но в этот раз так и не мог догнать. Он только на мгновения видел ее лицо, бедовое лицо разбаловавшегося бесенка, которое появлялось то слева от него, то справа, то спереди. Он был уверен, что она не подозревает его во лжи — сама же говорила, что после заключения такого союза надо верить каждому слову! — она просто развеселилась от радости, узнав, что он свободен, и теперь он был обязан поймать ее, близко-близко заглянуть в ее глаза, поцеловать, как целовал утром, еще раз убедиться в ее и своем собственном счастье. А чтобы убедить ее в этом, убедиться самому, он готов был сочинять и врать что угодно. Лишь бы она оставалась доверчивой и чуткой, только бы не гнала его, лишь бы сохранить ее для себя такой вот, сегодняшней, еще хоть на час, нет, на день, на несколько дней, надолго… А что будет после этого — что-нибудь да будет! Не хуже прежнего.

Конечно, потом он должен будет открыть ей всю правду. Но когда — это вопрос длинный. Торопиться тут незачем. И когда ей все будет известно — он еще раз искренне объяснит ей все, в том числе и причину сегодняшней лжи. Она поймет и простит. Она хоть и бойка проказить, но умница. У нее золотое сердце. Она любит его. Она будет принадлежать Буквареву, который ничего не пожалеет, чтобы она стала самой счастливой.