Владимир Степанов – Характеристика (страница 2)

Предчувствие не обмануло его, развернув листок, он увидел, что это было даже не письмо, а записка в несколько строк. Костя зашевелил губами, читая эти горькие строки: «Здравствуй Костя! Тебя я ждать не буду! Хорошо, что клятву не дала. Приедешь домой, встречи со мной не ищи. Прости!»

В груди всё сжалось до боли, будто омут затянул в глубину реки и сдавил всё тело. Он стоя рвал письмо с конвертом на мелкие клочья, чтобы больше не видеть этих горьких слов и её адреса, где она живёт, которую знал почти четыре года. Эти четыре года он смотрел только на неё и в его мыслях не было увлечься какой другой девчонкой.

Это был удар по самолюбию солдата, который ждёт долгожданной встречи, когда настанет тот самый последний дембельский день его службы, и он сядет в вертолёт и полетит в посёлок Аян, а оттуда на воздушных перекладных будет добираться до родного Смоленска, где его ждёт она, его Тося. Это был сильный удар по самолюбию мужика. Он никогда не слышал в свой адрес такое обидное слово как «маменькин сынок», он доказал это и на гражданке, и в армии с первых же дней. Изорвав в клочья конверт с письмом, с размаху бросил их на синее одеяло своей кровати.

«Кто же маляву накатал туда, домой, родителям моим? Ротный или замполит? Да нет, ротный отпадает! Ротный гайки умеет закручивать, на то он и ротный, а вот замполит…? Этот с аристократическим, благородным обличием, сверхинтеллигентным воспитанием, жестами и манерами столичного дипломата, этот, этот…? Этот, наверно, сможет, ну, а кто ещё…? Надо матери написать, чтобы сохранила письмо. Кто им писал про меня, приеду, по почерку сразу пойму. У замполита запоминающийся ровный почерк, плакатным пером сколько стендов оформил в ленинской комнате.

Наверно, мамка моя Антонину во всё посвятила, как я тут службу трудную тяну. Она любит её, Тосю, и не хочет, чтобы я жизнь ей коверкал. И в письма эти, интересно, сколько их было, посвятила её, иначе, не было бы такого…». Костя с накатившимися слезами, горько смотрел на раскиданные по кровати бумажные клочки.

– Пошли курнём, Козырь, – он ощутил руку на своём плече. Рядом стоял Исаев, радист из взвода связи. – Ты иди, я соберу, – сказал он и стал пальцами сгребать в кучку рваные кусочки бумаги.

Они стояли в курилке и молчали, затягиваясь дымом «Памира». Дым дешёвых сигарет туманом висел над головами. До вечерней поверки был целый свободный час, курящих в курилке было много. Докуривая сигарету, Исаев спросил Костю:

– Что, плохие вести от неё?

Костя молча кивнул головой и добавил:

– Моим папашке с мамашкой кто-то накатал отсюда письмецо, как я в армии служу, а мать ей, Тосе, а она мне, – он кивнул в урну, куда Исаев бросил порванное письмо от Тоси. – Ладно, Серёга, подробности потом, пойду струны рвать, души своей и гитарные тоже.

– Смотри на самом деле не порви гитаре, она одна на всех, – сказал Исаев вышедшему из курилки Косте. Исаев неплохо играл на гитаре ещё до армии, во время учёбы в школе он учился и в музыкальной. Они были хорошими друзьями, делились чем могли и новостями, и посылками, что с родины приходили. Исаев давал ему уроки игры, Костя очень желал овладеть этим инструментом, слушая, как мастерски, по его понятиям, владеет гитарой его друг.

Костя посмотрел на гитару, но передумал её брать и полез в тумбочку. Он вытащил обычную, школьную тетрадку и вырвал из неё два листа. Придвинул табуретку к тумбочке, сел на неё, но слова, что первыми пришли в голову, так и не сумел влепить в бумагу.

«Нет, так нельзя! За что ей так, за что…?» – Он бросил ручку в выдвинутый ящик тумбочки и в комок смял чистые листы. Взял гитару и, закинув ногу на ногу, выдал аккорд. Душа его так страдала, что всю боль, которую она сейчас испытывала, он решил перенести из письма в песню, слова которой зарождались в его горячей голове.

«Два лейтенанта, у них магнитофон. Они меня поймут, когда я свою песню под гитару запишу на кассету и отправлю ей. Поймут, нормальные мужики, пусть не женаты, но девушкам наверняка пишут!». – Так рассуждал воспалённый, страдающий мозг солдата, отвергнутого любимой и строгими наставлениями родителей.

– Прощай, жалеть не стану. Я таких…, – Костя громко матерился, когда снова прижал пальцем не ту струну. Аккорда опять не получилось, и он бросил гитару на кровать.

– Рота, приготовиться к вечерней поверке! – прокричал дневальный, стоя у тумбочки в конце казармы. Козырев взял гитару и понёс её в ленинскую комнату, где в углу, за шторой, хранились ротные музыкальные инструменты.

– Птьфу…, – плюнул Козырев на кыргызский ударный инструмент добулбас, из-за этого добулбаса с его музыкантом он чуть ни сел в очередной раз на «губу». Башкирская думбыра и дутар в две струны с длиннющей метровой «шеей» (гриф) стояли рядом. Костя поставил гитару рядом с баяном, к которому имел также большое уважение, как и к гитаре. В роте нередко случались стычки «музыкантов», и очень серьёзные, когда каждый хотел поиграть на своём инструменте, вспомнить аул, вспомнить деревню в лесу, вспомнить знойную степь.

– Рота, строиться на вечернюю поверку! – снова прокричал дневальный. Солдатские сапоги затопали по деревянному полу казармы, рота строилась в две шеренги. Перед строем стоял сержант со списком личного состава, сзади него – старшина роты, который примет от него доклад о наличии личного состава: кто в строю, кто на дежурстве, кто болен, кто в наряде! Местное время на больших, круглых часах над тумбочкой дневального показывало двадцать два часа, десять минут. «Отбой!» – солдаты расходились по своим местам, снимали сапоги, гимнастёрки, галифе и укладывались в свои кровати, погружаясь в сон: кто мгновенно, кто через час, а иные, только под утро засыпали. Молодые ребята, мужички, кому только восемнадцать стукнуло, а кому за двадцать перевалило. «Деды», которые одним сапогом уже на гражданке, спят спокойно, молодые же – «духи», нервно, напряжённо, вся служба впереди, и как ещё пойдёт она, служба эта? А «черпаки» ждут не дождутся, когда «деды» по домам разлетятся, и тогда они становятся полноправными «дедушками».

Служить в армии по уставу о-ох… как нелегко! Каждый воспринимает отношение к службе по-своему. Приказы и распоряжения командиров и начальников исполняют также, по-разному. Одни быстро, добросовестно и в срок, своевременно доложив об исполнении, а иные совсем не так, как этого требует устав. В каждом молодом призывнике, одетом в армейскую форму, имеется свой, индивидуальный взгляд на военную службу. И как можно крепко ошибиться в нём если, вдруг, настанет такой момент, когда нужно стрелять в противника и, даже не в противника, а просто стрелять в мишень на стрельбах!

Как обманчив лик человека, когда он одет, как и все и слился в этой массе воедино. Он уходит с поля зрения, когда ничего плохого не совершает, к нему нет пристального внимания, он хороший солдат: дисциплину не нарушает, уставы воинские знает и исполняет их. В поле зрения попадают другие: отвергающие службу, насильно заставляющие молодых выполнять их, непосредственную работу, любители поиздеваться и почесать кулаки, не оставляя следов на теле молодых салаг, так называемых «духов». Это и есть – дедовщина!

В этом подразделении весь коллектив, начиная с офицеров и кончая самым молодым рядовым, не доглядели службу одного товарища. Он не влился ни в один маленький коллективчик, обычно из трёх, четырёх человек. Да, общался со всеми, но не дружил, ни с кем не дружил! В свободное время он направлялся к скале, которая возвышалась над морем в ста метрах от казармы, её называли «Дембельской» скалой. Вся исписана датами, месяцами, годами, со времён, как развернули здесь радиолокационную роту. Здесь он тайно молился, молился и тогда, когда его ставили в караул, молился везде, где оставался наедине с собою, убедившись, что нет посторонних глаз.

Этот молодой человек, девятнадцати лет, впечатлял ротного и остальных офицеров своей исполнительностью и отношением к службе во всех её деталях: будь он в карауле или дневальным, будь он на хозработах и когда нёс боевое дежурство непосредственно по специальности.

Командир собирался, после очередных плановых стрельб, отчитаться за результаты и ходатайствовать о присвоении ему ефрейтора, а там и на младшего сержанта месяца через два-три послать кодограмму в Охотский полк.

Очередные стрельбы из стрелкового оружия проводились недалеко от технической позиции. Мишени были расставлены в сторону открытого моря, куда хоть из пушки пали, там корабли никогда на горизонте не показывались, разве что редко одинокий кит проплывёт. Когда дошла очередь стрелять до этого молодого парня в солдатской форме, он выполнил команду: «Для стрельбы положение лёжа, принять!», далее последовала команда: – «По мишеням, огонь!». Трое отстрелялись и доложили, а он, даже палец на курке не держал! Подошёл командир.

– В чём дело…?

Молодой человек в армейской форме встал и, без чувства вины за собою, без какого-либо смущения, твёрдым голосом, громко заявил:

– Вера моя, товарищ капитан, не позволяет этого делать, и я не буду этого делать, не возьму греха на душу!

Все, кто был на стрельбище, не проронили ни слова. Стало ясно: секта сумела обработать и навязать свою волю этому молодому парню. Судьба этого человека до службы была неизвестна никому. Скрыть такое было невозможно – этот случай являлся чрезвычайным происшествием для маленького подразделения. После длительной беседы с командиром и замполитом, он был отправлен первым же вертолётом с положительной характеристикой (командир сам писал её) в соответствующие органы.