Владимир Степанов – Характеристика (страница 1)
Характеристика
Владимир Степанов
© Владимир Степанов, 2025
ISBN 978-5-0067-7181-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
1
«Ну что ж, прощай, жалеть не стану, я мильён, таких достану, зараза-а…!» – Козырев сбился с ритма примитивного аккорда и бросил гитару на кровать. Сегодня утром вертолёт доставил его к месту постоянной дислокации, где он проходил срочную службу. С ним прилетела долгожданная почта, вместившаяся в двух мешках, под завязку набитых газетами, журналами, бандеролями и, конечно же, самыми ценными, были письма, от родных, от девушек, от друзей.
Отсидев пять суток на гарнизонной гауптвахте, где жизнь становилась, прямо сказать, совсем не сладкой, и даже слово это мягко сказано! Майор – общевойсковик, за что-то разжалованный до капитана, прибывший к новому месту службы в новой должности «начальника губы», учил сынов могучего государства, как правильно любить Родину и умело защищать её. Он прибыл из пустынных мест палящего Туркестанского военного округа, из раскалённого солнцем жёлтого клочка пустыни, где располагался его гарнизон. С юга на восток, такую служебную рокировку сделали с этим капитаном, сняли звёздочку и послали подальше от тепла, охладиться кинули на самый Дальний…!
Исколотый верблюжьими колючками, обласканный «чёрным» песком знойной пустыни Каракумы и вечным, несмываемым загаром на смуглом, скуластом лице, он внушал арестантам не испытанный ими страх. Непослушных «детишек», посланных ему на перевоспитание из воинских частей, он обучал ускоренным, своим методом. Для особо «тяжёлых», неподдающихся он имел особую «прививку» собственного изобретения и держал отдельный «люкс» на четверых.
Страшно было выходить из камер на занятия, обучаться бескорыстной любви к Отчизне и суметь полюбить её за трое суток. Проницательный капитан никогда не ошибался, он видел каждого, кто проникся любовью к Родине, и кто её отвергал.
– Это вам не бабу мять, здесь нужны широкие объятия, чтобы концов рук своих не видел. Понял, сынок?! – и замирал, пристально глядя в глаза непослушника. Кто опускал глаза и бормотал: «так точно», тот уже полюбил Родину, во всяком случае, на время службы. Второй раз попасть сюда, на ускоренные уроки «любви», желающих не было.
Для тех, кто попадал в группу «элитных» (неподдающихся), занятия были особые! Лентяй или ерепенившийся отхватывал дополнительные сутки ареста, которые приплюсовывались к тем, которые он заработал. Боялись все!
Костя Козырев после четырёхчасового полёта в вертолёте, после тряски и грохота мотора и винтов Ми-4, доложив командиру о прибытии, сидел на табуретке, прижавшись спиной к спинке железной койки. «Как ни строг наш командир, но он сейчас для меня родной отец, а тот…! Интересно, есть ли у него дети? Этот начальник „губы“, этот пахан в погонах, любого пахана из Владимирского централа или Крестов замучает. Да он, не только свою Родину, он и вражескую землю заставит полюбить. Откуда только взялся такой? На вид – россиянин будто, а чудит… Басмач! Ооо…, не приведи Аллах! Но ведь обязательно снова в лапы к нему попаду, ещё год службы почти, далеко до дембеля».
Ответственный, так сказать почтальон солдатской почты разбирал письма и раскладывал газеты с журналами.
– Козырь, тебе два письма, из твоего Смоленска, – крикнул в сторону Кости почтальон.
– Кому…?
– Тебе, тебе… – и поднял руку с двумя конвертами. Козырев медленно поднялся с табуретки и устало зашагал к поднятой руке с его письмами. Письма были от родителей и от его ненаглядной Тоси. Настроение его начало подниматься, как температура при гриппе.
Конверт с письмом от Тоси он раскрыл первым, ожидая, как тёплые строки сладким бальзамом растекутся по его измученной душе и телу после жёстких нар гауптвахты, после изнурительной строевой подготовки и физических «упражнений», в корне отличающихся от стандартных упражнений на шестнадцать счётов, принятых Советской армией. После тюремной физзарядки стоять не было сил. Приходилось «раком» преодолевать три ступеньки крыльца и на четвереньках вползать в камеру, и упрямые «други» твои, берут тебя за руки и закидывают на второй этаж «люкса». Сюда, почти каждый день, заходил сам хозяин, и начиналась учёба. Начиналась с партийно-политической работы – с разговорной части. Неизменным был главный урок, и он всегда начинал его с одних и тех же неизменных слов: – «Товарищи, тема нашего теоретического занятия всё та жа: «Любовь к Родине и пагубное влияние нерадивых на тех, кто до конца не прочувствовал крепости этой любви». Хорошо умел говорить «высушенный» солнцем худой капитан. С кавказцами на их национальном «диалекте»; со славянами на их территориальном диалекте, вкручивая такие словечки, что можно отдельный словарь составлять.
Строевая подготовка отбивала всю охоту кому-либо рот открыть, когда после изнурительных занятий капитан строил арестованных в одну шеренгу и говорил: – «Вопросы, жалобы, предложения, есть…?» – Тишина! – «Жалоб нет, вопросов нет, стало быть, и предложений не будет! Это плохо, сыны мои, предложения всегда должны быть и просьбы. У меня в застенках много чего имеется. „Деду“ валенки нужны? Нужны! Я три ему выдам, один на башку и два на грабли, чтобы из „духа“ последний дух не вышиб. Вы же любите, „деды“, дух из салаг вышибать. А…? Значит, я так понимаю, что все довольны, я рад за вас, дети мои! А теперь, плавно переходим к физическим упражнениям, со всякими кульбитами и неожиданными отбросами естественных отходов органического содержания, которые имеют место быть в процессе занятий, шибко всё вытряхивает. Смену исподнего белья гарантирую, у меня полная кладовка сраных кальсон, есть и стираные, но они только для старательных предназначены. Стремитесь к чистому…!»
И хозяин гарнизонной «тюрьмы» приступал к занятиям каратэ, приёмами которого Советская Армия ещё не владела массово, только слышала о такой борьбе. Не нанося ущерба здоровью, большие младенцы падали, охая, а он каждый свой выпад рукой, ногой или броском сопровождал словами из советского гимна: – «Это есть наш последний и решительный бой…», – и валял здоровых, крепких парней, как хотел. Сам же, от горшка два вершка, сухой, жилистый и возраст под сорок, значился под именем великого полководца Александра Васильевича! Ему бы его фамилию ещё, ну чем ни Суворов! И схожесть с портретом полководца, была очень велика.
– Я вас, дети мои, мать вашу…, Родину великую нашу любить за пять суток научу. Строевая, строевая и только строевая! Это будет – раз! Маршировка, плавно переходящая в бега туда и обратно, сто кругов по периметру этого двора – это два! Физические упражнения особенные! Наш потенциальный натовский враг уже обучается невиданным приёмам железного кулака, а мы чем хуже…! Это три! Потом, может быть, я вас в Москву стольную нашу отвезу, если разрешат. Покажем кремлёвским курсантам дальневосточную шагистику, но это потом! А сейчас, шагом марш на плац! Сержант! Строевой устав в руки! Два часа отработки поворота кругом в движении (один из сложных приёмов строевой подготовки).
Сержант, отбывающий наказание, пулей врывался в помещение за строевым уставом. Промедление, нерасторопность грозило прибавкой суток, а то и двух. Желание продлить «удовольствие» в гостях у гостеприимного хозяина «тюряги», прибывшего из верблюжьих, колючих, знойных краёв, отшибало напрочь у самого неподдающегося.
2
Вскрыв Тосин конверт, Костя передумал читать его первым. «Оставлю на потом, как сладкий десерт», – решил он и взял родительское письмо. Быстро пробежав глазами по всем строкам, он не увидел почерка отца, писала только мать, это насторожило его, и строки были неровными, даже «нервными». Козырев догадался, мать писала в большом волнении.
Прочитав родительское письмо, сын долго сидел неподвижно, уставившись в одну точку, теребя тетрадный листок пальцами. Он ещё раз прочитал несколько самых горьких материнских строк: «… сынок, Костик, что же ты огорчаешь нас! Терпи, в армии гражданские вольности не позволительны и пререкание с начальниками не дозволено солдату. Я женщина, не служила, а знаю, нельзя перечить командирам и рот открывать, где попало и перед кем попало. Ты говорливый у меня сынок, отслужи уж как-нибудь молча, уйди в себя и не перечь никому. Домой приедешь, я для тебя трибунку закажу и слушать буду. Это я шучу, а вот отцу не до смеха, злой ходит. Просила, чтобы хоть две строки написал, так нет, наотрез отказался. Говорит: «Приедет, тогда и поговорю с ним».
У тебя же, Костик, брат младший. Объявишься, Петька тебя вопросами закидает. Я ничего не говорю ему, а ты думай, как будешь с ним говорить, ему же скоро четырнадцать и армия не за горами. Одумайся сынок и, повторюсь ещё раз: угомонись, не перечь старшим, уйди в себя и молчи…»
«Поговорим, не так уж и долго осталось! Думаю, батя штаны с солдата не будет сдирать и пороть меня моим армейским ремнём, всё-таки вышел из такого возраста». – Костя взял Тосин конверт и почувствовал, что и в нём лежит тоже что-то такое горькое, неласковое и неподъёмное, от которого нелегко будет задышать.