Владимир Степаненко – Остролист (страница 8)

— Почему я их вижу?

— Не знаю, — ответил он спокойно. — Не смотри на них.

— Но они смотрят на меня.

— Они всегда смотрят.

Ком подкатывал к горлу Эмили. Женщина за надгробием медленно подняла руку. Прозрачную. Почти невидимую на сером небе. И поманила.

— Идёмте быстрее, — выдохнула Эмили и дёрнула Райна за рукав.

Он не ускорился. Только покосился на неё — спокойно, будто ничего особенного не происходило.

— Они не тронут, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты со мной.

— Хорошо.

— Добро пожаловать на кладбище.

Они прошли мимо старой часовни. Эмили старалась смотреть прямо перед собой — на спину Райна, на его плащ, на потёртый воротник. Но боковым зрением всё равно видела.

Их становилось больше.

Мужчина в цилиндре, прислонившийся к дереву. Старуха, сидящая прямо на могильной плите и качающая головой. Мальчишка лет десяти, который стоял у куста и смотрел на неё с таким любопытством, будто видел живого человека впервые в жизни.

Эмили споткнулась о корень, едва не упала. Райн подхватил её под локоть.

— Сколько их? — прошептала она.

— Много. Но ты видишь не всех.

— Не всех?

— Самых ярких. Тех, кто хочет, чтобы их видели. Остальные — прячутся.

Эмили вдруг поняла, что дышит слишком часто. Грудь ходила ходуном, как после долгого бега, хотя они шли медленно. Она попыталась взять себя в руки — заставила плечи опуститься, разжала кулаки.

— Я не хочу их видеть, — сказала она тихо.

— Знаю.

— Можете сделать, чтобы я не видела?

Райн остановился. Повернулся к ней. Впервые за всё время посмотрел в глаза — серьёзно, без насмешки, без той странной отстранённости, которая была в нём с самого начала.

— Не могу, — ответил он. — Если ты их увидела — значит, они тебя выбрали. Не я.

— Выбрали для чего?

Он помолчал. Потом усмехнулся — горько, безрадостно, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Ещё не знаю. Может, для того же, для чего выбрали меня. А может, просто так. Иногда они смотрят без причины. Им тоже скучно.

Они пошли дальше. Эмили больше не оглядывалась. Но чувствовала — они смотрят.

Провожают взглядами до самого поворота, где начиналась старая часть кладбища, где воздух был холоднее, а трава — реже.

Она не обернулась. Но знала — они всё ещё там.

— А почему здесь так холодно? — спросила девочка. — Даже когда солнце светит?

— Земля такая, — ответил Райн. — Мёртвая.

— Вы здесь всех знаете?

— Всех.

— И мою прабабушку знали?

— Нет. Она ушла сразу. Невинные уходят быстро.

— Это хорошо? — спросила она наконец.

— Наверное. Им там лучше, чем здесь.

— А тем, кто здесь? Им плохо?

Райн остановился. Посмотрел на неё.

— Ты много спрашиваешь.

— Мне надо знать. — Она подняла на него глаза. В них не было детской наивности. Была какая-то взрослая усталость, которая появляется только у тех, кто слишком рано узнал, что мир не прощает слабости. — Я теперь одна. Мамы нет, отца нет. Живу у тётки. Она добрая, но у неё своих пятеро. Я там лишняя.

Райн молчал. Он знал это чувство — быть лишним среди живых.

— Вот и думаю, — продолжала девочка. — Если мне здесь, на кладбище, спокойнее, чем дома, — это нормально?

— Не знаю, — честно ответил Райн. — Я здесь пятнадцать лет. Для меня это нормально.

Она посмотрела на него с новым интересом.

— Вы тут живёте? В сторожке?

— Да.

— И не страшно?

— Страшно было в начале. Потом привык.

Она кивнула.

Они подошли к могиле. Небольшой холмик, деревянный крест, уже покосившийся, трава начала расти. Рядом — свежая могила, без креста, просто земляной холмик. Младенец, который не успел родиться.

— Здесь, — сказал Райн.

Девочка опустилась на колени. Сырая земля мгновенно впиталась в подол платья, оставила тёмные пятна на коленях. Но она не обратила внимания. Положила цветы. Замерла.

Она не плакала. Просто сидела на сырой земле, не чувствуя холода, и смотрела на холмик. Губы её шевелились беззвучно — она что-то говорила той, кого никогда не знала. Рассказывала о себе, о маме, о том, как живёт.

Райн видел, как дрожит её спина под тонкой тканью платья. Не от холода — от того напряжения, с которым она пыталась сдержать слёзы. Она гладила землю ладонью, раз за разом, будто пыталась согреть её, достучаться до той, что лежала под ней.

Райн отошёл, встал за дерево, чтобы не мешать. Но видел — как она гладит землю ладонью, как поправляет упавший листок на холмике.

Мимо прошла Агнес. Остановилась, посмотрела на девочку, потом на Райна.

— Твоя? — спросила она.

— Нет. Просто пришла.

Агнес покачала головой и растворилась в воздухе.

Райн отошёл в сторону, давая ей время. Смотрел, как дрожат её плечи — беззвучно, без слёз. Как она гладит землю рукой. Как шевелит губами, что-то шепча.

Ветер шевелил её волосы — светлые, тонкие, выбившиеся из-под старого платка. Райн отвернулся. Ему стало больно смотреть.