Владимир Степаненко – Остролист (страница 7)

— Не замёрз? — спросил он, садясь рядом к огню.

— Немного.

— Гулял?

— Немного.

Отец посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не сказал. Только обнял за плечи и притянул к себе.

— Пап, — сказал Томас тихо.

— М?

— А где мама?

Отец молчал долго. Огонь потрескивал, тени плясали на стенах.

— Там, где все, — ответил он наконец.

— Она тоже под землёй?

— Да.

— И ей там скучно?

Отец посмотрел на него. В глазах его мелькнуло что-то — боль, усталость, нежность.

— Не знаю, сынок. — Голос его был тихим. — Надеюсь, что нет.

Томас прижался к нему крепче. Пахло от отца дождём, дорогой, табаком. Пахло жизнью.

— Пап, — сказал он, уже засыпая.

— М?

— А можно я завтра ещё погуляю?

Отец вздохнул. Погладил его по голове.

— Можно.

Томас закрыл глаза.

Ему снилась девочка в белом платье. Она стояла у своего камня и улыбалась. А он шёл к ней через туман, и дождь перестал, и выглянуло солнце — впервые за много дней.

ГЛАВА 4 ДЕВОЧКА С ОСТРОЛИСТОМ

На следующее утро дождь кончился, но небо осталось серым и тяжёлым, как старая оловянная тарелка.

Райн закончил обход раньше обычного — призраки молчали, даже Уильям Харпер не вышел к воротам. Только кузнец кивнул издалека, но подходить не стал. Он стоял у своей кузницы, смотрел на свои прозрачные руки и, кажется, о чём-то думал. Райн не стал его тревожить.

Он сидел на ступенях сторожки и смотрел, как туман медленно поднимается от могил. Мысли были тяжёлыми, вязкими, как патока. О Морвуде, о Криче, о письме, которое он отнёс. О том, что будет дальше.

Чай почти остыл, но Райн продолжал держать кружку в руках, согревая ладони. Тепло — единственное, что отличало живых от мёртвых. Он любил это чувство. Любил, когда горячая кружка обжигала пальцы, когда пар поднимался к лицу, когда можно было сделать глоток и почувствовать, как тепло разливается внутри.

Он услышал шаги задолго до того, как увидел её.

Шаги были лёгкими, детскими, но в них чувствовалась усталость — человек шёл долго и не по своей воле. Звук был неровным — то быстрее, то медленнее, будто идущий то ли спотыкался, то ли останавливался, чтобы перевести дух. Райн поднял голову.

По центральной аллее шла девочка.

Райн видел её сразу — живую, тёплую, нездешнюю. Но она, кажется, не замечала его. Она смотрела по сторонам. И то, что она видела, заставляло её замедлять шаг.

Там, за могилой с ангелом, стоял мужчина. Она видела его не целиком — скорее угадывала там, где воздух был вязким, чуть холоднее. Он смотрел на неё. Она отвела взгляд — и когда посмотрела снова, там уже никого не было.

С другой стороны донёсся шёпот. Она не разобрала слов — может, их и не было. Просто звук, похожий на шелест сухих листьев, хотя листья давно облетели.

Она сжала букет крепче.

Лет десяти-одиннадцати, худая, бледная, в сером платье, которое давно стало мало, и штопано в трёх местах. В руках она сжимала букет — остролист с красными ягодами, уже увядшими, поникшими. Ягоды осыпались, оставляя на пальцах липкий красный сок, похожий на кровь.

Волосы её, русые, выбились из-под старого шерстяного платка и прилипли ко лбу — то ли от пота, то ли от утренней сырости. Платок когда-то был красным, но выцвел до розовато-серого, и на виске, там, где ткань прилегала к коже, остался бледный след — будто краска въелась и не хотела отпускать.

Она шла медленно, оглядываясь по сторонам, но без страха — скорее с любопытством. Как будто кладбище было для неё таким же обычным местом, как рыночная площадь или церковный двор.

Райн встал.

Доски крыльца скрипнули под ним — сухо, резко. Девочка вздрогнула, подняла голову.

Она заметила его, остановилась на мгновение, потом решительно подошла ближе. Туфли её промокли насквозь, подол платья был мокрым и грязным. Она была босая — туфли несла в руке, прижимая к груди вместе с цветами.

Вблизи она оказалась ещё меньше, чем казалась издалека. Худые ключицы выпирали под вырезом платья, шея была тонкой, как у птенца. Но глаза… глаза смотрели не по годам взросло. В них не было детской наивности — только настороженность и какая-то глубокая, въевшаяся усталость.

— Здравствуйте, — сказала она.

Голос у неё был тихий, но твёрдый. Не детский — слишком много в нём было той особенной решимости, которая появляется у детей, рано познавших одиночество.

— Здравствуй, — ответил Райн.

— Вы здесь работаете?

— Можно и так сказать.

— А где здесь похоронена Мэри Пейн?

Райн вздрогнул. Мэри Пэйн лежала в старой части, у восточной стены. Он иногда проходил мимо, но никогда не останавливался.

— Твоя родственница? — спросил он.

— Прабабушка, — ответила девочка. — Мамина бабушка. Мама говорила, она здесь.

Она сказала это спокойно. Но Райн видел, как дрогнули её губы. Видел, как сжались пальцы на увядших стеблях остролиста. На побелевших костяшках выступила кожа — так сильно она стиснула букет, будто боялась, что его у неё отнимут.

— Пойдём, — сказал он. — Провожу.

Они пошли по центральной аллее к старой части. Райн шёл чуть впереди, закрывая девочку от призраков, которые выходили из-за надгробий посмотреть на живую. Они тянули руки, шептали, но близко не подходили — Райн сжимал кулаки, и они отступали.

Земля под ногами была сырой, идти приходилось осторожно, чтобы не поскользнуться на глине. Райн слышал за спиной её дыхание — частое, немного сбитое, но ровное. Она не отставала, хотя ноги её, босые, наверняка коченели от холода.

Эмили видела их. Не всех, но многих. Тех, кто стоял у своих могил и просто смотрел. Тех, кто бродил между крестами, будто что-то искал. Тех, кто тянул руки к ней, но натыкался на невидимую стену там, где проходил Райн.

Она не отводила взгляд. Смотрела им в лица — и они, кажется, этого не ожидали. Некоторые отшатывались сами. Один, старик с пустыми глазами, перестал тянуть руки и просто замер, глядя на неё в ответ.

— Ты их видишь? — тихо спросила Эмили.

— Да.

— Я тоже.

Слева, за покосившейся оградой, кто-то стоял. Мужчина. Высокий, в рваном сюртуке, с лицом, которое было — неправильным. Слишком бледным. Слишком неподвижным. Как у восковой фигуры в церкви.

Эмили замерла на мгновение, потом перевела взгляд — и когда посмотрела снова, там уже никого не было.

Она почувствовала, как волосы на затылке начинают шевелиться. Не от ветра — от чего-то другого. От взгляда, который проходил сквозь неё, но не был злым. Просто… голодным. Голодным до живого тепла.

— Мистер Райн, — тихо сказала она.

Райн не обернулся. Шёл дальше.