Владимир Степаненко – Остролист Начало (страница 5)

Райн толкнул тяжёлую дубовую дверь. В лицо ударила волна тёплого, спёртого воздуха, смешанного с запахами пота, дешёвого табака и жареного сала. Гул голосов накрыл с головой — здесь говорили все одновременно, перекрикивая друг друга, и от этого шума после кладбищенской тишины заложило уши.

Он вошёл внутрь.

В таверне было людно — вечер пятницы, рабочие и мелкие торговцы выпивали после трудового дня. Райн пробрался к стойке, заказал эль и сел в углу, откуда был виден вход. Деревянная скамья под ним была тёплой — нагрелась от многих тел, сидевших здесь до него. Райн отодвинулся от стены, чтобы не касаться спиной тёплых досок. Непривычно.

Он не знал Эрика Патча в лицо. Только имя и адрес. Придётся ждать и надеяться, что нужный человек объявится сам.

Эль оказался кислым, но тёплым. Напиток обжёг язык привкусом солода и дрожжей. Райн пил маленькими глотками, растягивая удовольствие — не от вкуса, от самого процесса. Живые пили эль. Мёртвые не пили ничего.

Он сидел и наблюдал. Люди входили и выходили, смеялись, спорили, хлопали друг друга по плечам. У одного из посетителей, толстого мясника с красным лицом, так тряслись щёки при смехе, что Райн невольно засмотрелся — давно не видел ничего такого живого, такого настоящего. Все они были живые. И ни один из них не знал, что всего в часе ходьбы отсюда, на старом кладбище, мёртвые ждут своей очереди.

Через час он увидел его.

Грузный мужчина лет пятидесяти с красным лицом и мутными глазами вошёл в трактир, огляделся и направился прямо к стойке. Судя по тому, как уверенно он двигался, как кивнул человеку за стойкой, как взял кружку, не спрашивая цены, — он был здесь своим.

Райн подождал, пока мужчина сделает первый глоток, потом поднялся и подошёл.

— Эрик Патч?

Мужчина обернулся. Глаза его, мутные и красные от недосыпа, расширились, зрачки на мгновение стали огромными, как у испуганной лошади. Взгляд его был настороженным — такие взгляды бывают у людей, которые ждут неприятностей.

— Кто спрашивает?

— Тот, кто принёс письмо от твоего мёртвого друга.

Райн положил конверт на стойку. Бумага глухо стукнула о мокрое дерево. Патч уставился на него и краска схлынула с его лица так быстро, что он стал похож на призрака. Даже губы побелели.

— Это шутка?

— Нет.

— Крич мёртв. Я сам был на суде. Я сам слышал, как захлопнулась крышка гроба.

— Мёртв, — согласился Райн. — Письмо всё равно просил передать.

Патч протянул руку. Пальцы его дрожали так сильно, что он едва удержал конверт. Бумага шелестела в его руках, как осиновый лист на ветру. Сломал печать, развернул письмо, пробежал глазами.

Райн наблюдал за его лицом. Сначала испуг. Потом удивление. Потом — облегчение. Такое явное, такое человеческое, что Райну стало почти противно. Патч даже выдохнул — шумно, со свистом, будто всё это время не дышал.

— Что там? — спросил он.

— Не твоё дело, — огрызнулся Патч. Но тут же смягчился, увидев взгляд Райна. — Он пишет, что молчал. Что на суде никого не выдал. Что я могу спать спокойно.

— Ты боялся, что он заговорит?

— Мы вместе работали, — быстро сказал Патч. — Дела кое-какие. Не совсем законные. Я думал, он на меня покажет, чтобы срок скостить. А он молчал.

Райн смотрел на него. Понимал всё. Патч был не убийцей, но подельником. Тем, кто помогал, прикрывал, получал долю. Таких обычно не вешают.

— Передай ему… — начал Эрик. — Передай, что я…

— Ты можешь передать сам, когда умрёшь, — перебил Райн. — Если повезёт встретиться.

Он допил эль, поставил кружку на стойку и направился к выходу. За спиной слышалось тяжёлое дыхание Эрика — то ли облегчение, то ли начинающаяся астма.

На улице дождь кончился. Но сырость висела в воздухе, тяжёлая, как мокрое одеяло. Туман поднимался от земли, цеплялся за ноги, путался в полах плаща.

Райн шёл назад, к кладбищу, и думал.

Он только что помог убийце. Человеку, который при жизни делал людям больно и получал от этого удовольствие. Человеку, которого повесили заслуженно.

Райн передал его письмо. Успокоил его подельника. Сделал доброе дело для злого человека.

Таков был его долг.

Но когда он проходил мимо восточной стены, возвращаясь на кладбище, Морвуд снова улыбнулся ему. И на этот раз в улыбке было что-то новое. Что-то, от чего у Райна похолодело внутри.

— Слышал, ты носишь письма, — сказал Морвуд. — Интересная работа. Мы, может, тоже попросим. Когда придёт время.

Райн прошёл мимо, не ответив.

Но всю ночь он не мог уснуть. Смотрел в потолок и слушал, как дождь снова барабанит по стеклу. Капли стучали по крыше ровно, монотонно, как метроном, отсчитывающий время до чего-то неизбежного.

А перед глазами стояло лицо Джонатана Крича. И верёвка на его шее. И голод в глазах.

И голос Морвуда: «Когда придёт время»

ГЛАВА 3. ВОСПОМИНАНИЯ

Эмма

Октябрь 1781 года

Кладбище Святого Михаила, Лондон

Утро было серым и тихим.

Томас проснулся от того, что отец уже одевался. Дождь, начавшийся ночью, так и не кончился, только перестал барабанить по крыше. За окном всё ещё моросило — мелко, противно, по-осеннему.

— Лежи, — сказал отец, заметив, что Томас открыл глаза. — Рано ещё.

— Ты куда?

— В город. Дело есть.

Томас сел на лежанке, кутаясь в одеяло. Одеяло было старым, колючим, но тёплым — маминым, как говорил отец. Томас не помнил маму, но одеяло любил.

— Возьми меня, — попросил он.

— Нельзя. — Отец натягивал плащ, застёгивал тяжёлые пуговицы. — Дождь. Простынешь.

— Я не простыну.

— Сказал — нельзя.

Отец подошёл, потрепал его по голове. Рука у него была большая, тёплая, пахла табаком.

— К вечеру вернусь. Сиди в сторожке. На улицу без меня не выходи.

Томас кивнул. Он всегда кивал. И почти всегда не слушался.

Отец ушёл. Дверь закрылась с глухим стуком, заскрипели ступени крыльца, потом шаги затихли вдали.

Томас посидел на лежанке ровно до тех пор, пока не перестал слышать отцовские шаги. Досчитал до ста — как учил отец, чтобы убедиться, что он далеко. Потом откинул одеяло, натянул штаны, куртку, обулся и вышел.

Морось тут же облепила лицо, затекла за воротник. Томас поёжился, но назад не вернулся. Он любил это время — когда отец уходил, и кладбище оставалось только его. Можно было ходить где хочешь, смотреть на что хочешь, никто не дёргал, не учил, не запрещал.

Он спустился с крыльца и пошёл по центральной аллее.

Мокрый гравий хрустел под ногами. Слева тянулись свежие могилы — те, где ещё не успела вырасти трава, где холмики были ровными, а кресты новыми. Томас знал, кто здесь лежит. Отец иногда рассказывал, когда был в настроении. «Здесь старый Таббс, — говорил он. — Добрый был человек, сапожник. Умер от чахотки. Здесь миссис Грейвз, её муж и сын погибли на большой дороге, она за ними следом ушла». Томас слушал и запоминал. Ему казалось важным знать, кто под этими холмиками.

Дальше начиналась старая часть.

Отец запрещал туда ходить. «Там могилы ещё до Великого Пожара, — говорил он. — Там те, кто давно истлел. И те, кто не спит».

Томас не знал, что значит «не спит». Но сегодня решил проверить.

Он свернул с аллеи и пошёл между старыми надгробьями. Здесь было иначе. Трава росла редко, камни стояли криво, многие покосились, некоторые упали и лежали, вросшие в землю. Воздух здесь был холоднее — даже дождь, казалось, моросил гуще.