Владимир Степаненко – Остролист Начало (страница 6)

Томас шёл медленно, разглядывая имена. Большинство стёрлись, прочесть было почти ничего нельзя. «Джон… Мэри… Ричард…» Дальше шли только буквы, не складывавшиеся в слова.

Он остановился у маленького камня, почти ушедшего в землю. На нём ещё можно было разобрать: «Эмма. Семь лет». И всё. Ни фамилии, ни дат, ни креста.

Семь лет. Столько же, сколько ему.

Томас присел на корточки, провёл рукой по камню. Камень был холодным, мокрым, поросшим мхом. Мох был ярко-зелёным, почти светящимся на сером фоне.

— Ты умеешь читать?

Томас вздрогнул так сильно, что чуть не упал. Резко обернулся.

Рядом стояла девочка.

Она была почти прозрачной — сквозь неё Томас видел крест на дальней могиле и серое небо. Белое платье висело лохмотьями, но когда-то было нарядным — он разглядел кружево на рукавах, вышивку на вороте. Волосы светлые, распущенные, падали на плечи. Лицо бледное, но не страшное — обычное девичье лицо, с чуть курносым носом и пухлыми губами.

Она смотрела на него с любопытством, склонив голову набок.

— Немного, — ответил Томас. Голос его дрогнул, и он разозлился на себя за это.

— А что там написано? — девочка кивнула на камень, у которого он сидел на корточках.

— Эмма. — Томас посмотрел на камень, потом снова на неё. — Семь лет.

— Это я, — сказала девочка и улыбнулась. Улыбка у неё была приятная, почти настоящая. — Эмма. А тебя как зовут?

— Томас.

— Томас, — повторила она, будто пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Томас. Ты тут живёшь?

— Да. Отец смотрит за могилами.

— А-а-а, — протянула она понимающе. — А я тоже здесь живу. Только под землёй.

Она засмеялась — звонко, по-детски, и от этого смеха у Томаса мурашки побежали по спине. Но не от страха. Оттого что смех был слишком живым для той, кто стояла под дождём и не намокала.

Капли дождя падали на неё, но не задерживались, оставляя после себя лёгкую рябь, будто воздух дрожал.

— Не страшно? — спросил Томас.

— Сначала было. — Она присела на корточки рядом с ним. Теперь они были почти вровень. — Когда только проснулась, было очень страшно. Темно, холодно, никого. Я плакала, но слёз не было. Кричала — никто не слышал. А потом привыкла.

Она помолчала, глядя куда-то в сторону, где за пеленой дождя угадывались очертания старого дуба.

— Только скучно, — добавила она тихо. — Одной скучно. Я тут многих знаю. Вон там, — она махнула рукой куда-то в сторону восточной стены, — сидит дядька с верёвкой на шее. Он страшный, я к нему не хожу. Вон там, — она махнула в другую сторону, — старик один стоит, смотрит на город. Он тоже молчит. А больше никого и нет. Только я.

Томас слушал и смотрел на неё. На её прозрачные руки, сложенные на коленях. На платье, в котором угадывались складки, хотя никакой ткани не было — только свет, только зыбкое марево. На глаза — серые, с длинными ресницами, такие же, как у живых, только чуть более зыбкие, чуть более туманные.

— А ты видишь мою маму? — спросила она вдруг.

Томас моргнул.

— Какую маму?

— Красивую. — В голосе её появилась надежда — такая явная, такая детская, что у Томаса защемило в груди. — У неё волосы длинные, русые, и платье зелёное, как трава. Она здесь, где-то здесь. Я её видела один раз, когда только проснулась. Она надо мной стояла и плакала. А потом ушла и не вернулась.

Она смотрела на него с такой мольбой, что Томас не выдержал.

— Я поищу, — сказал он. — Если увижу — скажу.

— Правда?

— Правда.

Она улыбнулась — светло, радостно, совсем по-настоящему. Протянула руку, будто хотела дотронуться до него, но в последний момент отдёрнула.

— Я холодная, — сказала она виновато. — Обожгу.

— Ничего, — ответил Томас.

Они посидели рядом ещё немного.

— Ты ещё придёшь? — спросила она.

— Приду.

— Завтра?

— Завтра.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась в последний раз и начала таять. Не сразу — сначала стала ещё прозрачнее, потом совсем призрачной, потом просто тенью в воздухе. А потом исчезла совсем.

Томас остался один под дождём, глядя на камень с именем «Эмма».

Он сидел там долго, пока не замёрз окончательно. Потом встал, размял затёкшие ноги и пошёл назад, к сторожке.

В сторожке он разжёг очаг — отец научил, — повесил мокрую куртку сушиться и сел на лавку, глядя на огонь. В голове было пусто и немного грустно. Он думал о девочке, которой семь лет, как и ему, и которая живёт под землёй уже давно — сколько, он не знал. И о том, что она совсем одна.

Вечером вернулся отец. Мокрый, усталый, но довольный — дело сделал.

— Не замёрз? — спросил он, садясь рядом к огню.

— Немного.

— Гулял?

— Да.

Отец посмотрел на него, но ничего не сказал. Только обнял за плечи и притянул к себе.

— Пап, — сказал Томас тихо.

— М?

— А где мама?

Отец молчал долго. Огонь потрескивал, тени плясали на стенах.

— Там, где все, — ответил он наконец.

— Она тоже под землёй?

— Да.

— И ей там скучно?

Отец посмотрел на него. В глазах его мелькнуло что-то — боль, усталость, нежность.

— Не знаю, сынок. — Голос его был тихим. — Надеюсь, что нет.

Томас прижался к нему крепче. Пахло от отца дождём, дорогой, табаком. Пахло жизнью.

— Пап, — сказал он, уже засыпая.

— М?