Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 12)

Временный комитет Государственной думы

Заседание Совета рабочих и солдатских депутатов в Таврическом дворце

Николай Семенович Чхеидзе

Ираклий Георгиевич Церетели

Юрий Михайлович Стеклов (Нахамкис)

Петр Иванович Стучка

Александр Федорович Керенский приветствует войска

Федор Августович Степун

Борис Викторович Савинков

А.Ф. Керенский на фронте

Николай Владимирович Крыленко

Л.Г. Корнилов и Б.В. Савинков в автомобиле у подъезда Зимнего дворца

Лавр Георгиевич Корнилов

Владимир Евстафьевич Скалой

Михаил Васильевич Алексеев

Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич

Николай Николаевич Духонин

Министры Временного правительства В.М. Чернов (министр земледелия) и Н.Д. Авксентьев (министр внутренних дел) в группе общественных деятелей во время созыва Всероссийского крестьянского совета

Отряд красногвардейцев в октябре 1917 г.

На улицах Петрограда. Октябрь 1917 г.

Демонстрация в честь созыва Учредительного собрания 5 января 1918 г., которая была жестоко разогнана большевиками

Немецкие войска на улицах Киева. 1918 г.

Технические недочеты, неспособность или невозможность организовать работу осложнялись политической дезорганизованностью, а в начале – и соотношением личных сил. Главенствующее положение в комитете все время занимали социал-демократы различных толков. Н.С. Чхеидзе – незаменимый, энергичный, находчивый и остроумный председатель, но именно только председатель, а не руководитель Совета и комитета: он лишь оформлял случайный материал, но не давал содержания. Впрочем, он был нездоров и потрясен смертью сына. Часто он сидел на заседаниях, устремив с застывшим напряжением глаза вперед, ничего не видя и не слыша. Его товарищ М.И. Скобелев[30] – всегда оживленный, бодрый, словно притворявшийся серьезным. Но Скобелева редко можно было видеть в комитете, так как ему приходилось разъезжать для тушения слишком разгоревшейся революции в Кронштадте, Свеаборге, Выборге и Ревеле[31]. Н.Н. Суханов, старавшийся руководить идейной стороной работы комитета, но не умевший проводить свои стремления через суетливую и неряшливую технику собраний и заседаний. Б.О. Богданов[32], полная противоположность Суханову, сравнительно легкомысленно относившийся к большим принципиальным вопросам, но зато бодро барахтавшийся в груде организационных дел и терпеливее всех высиживавший на заседаниях солдатской секции Совета. Ю.М. Стеклов[-Нахамкис], изумлявший работоспособностью, умением пересиживать всех на заседаниях и, кроме того, редактировать советские «Известия» и упорно гнувший крайне левую, непримиримую, или, вернее сказать, трусливо-революционную линию. К.А. Гвоздев[33], выделявшийся рассудительной практичностью и государственной хозяйственностью и негодовавший, что жизнь идет так нерасчетливо сумбурно; встревоженно, с недоумением смотревший, как его товарищи рабочие стали так недальновидно проматывать богатство страны. М.И. Гольдман (Либер)[34] – яркий, неотразимый аргументатор, направлявший острие своей речи неизменно налево. Н.Д. Соколов[35], как-то странно не попадавший в такт и тон событий и старавшийся не показать вида, что он сам понимает это не хуже, а может быть, и лучше других. Г.М. Эрлих[36], которого я более всего помню окруженным толпой делегатов перед дверьми комитета. Потом к ним присоединился Дан[37], воплощенная догма меньшевизма, всегда принципиальный и поэтому никогда не сомневающийся, не колебавшийся, не восторгавшийся и не ужасавшийся, всегда с запасом бесконечного количества гладких фраз, которые одинаково легко укладывались и в устной речи, и в резолюциях, и в статьях и в которых есть все, что угодно, кроме действия и воли. Делается история – для человека нет места. И.Г. Церетели[38], полный страстного горения, но всегда ровный, изящно-сдержанный и спокойный, идеолог, руководитель и организатор комитета, отдававший напряженной работе остатки надорванного здоровья[39].

Но все это были марксисты. Народники не дали для комитета ничего похожего, даже когда появились их первоклассные силы – А.Р. Гоц, В.М. Чернов, И.И. Бунаков [Фондаминский], В.М. Зензинов[40]. Они все время предпочитали держаться в стороне, скорее присматриваясь к комитету, чем руководя им. Народные социалисты – В.А. Мякотин и А.В. Пошехонов – старательно подчеркивали свою чужеродность в комитете. Из трудовиков только Л.М. Брамсон, организатор и руководитель финансовой комиссии, а впоследствии и комиссии по Учредительному собранию, оставил очень значительный след в деловой работе комитета. Усиленно выдвигали меня, как офицера с некоторыми техническими знаниями, и вместе с тем давно участвовавшего в общественной работе. И несомненно, передо мной были большие возможности в смысле влияния на работу комитета. Но я был оглушен событиями и, ярко воспринимая их, не нашел способности реагировать на происходящее. В одинаковом со мной положении был и С.Ф. Знаменский, тоже офицер и представитель трудовиков.

Большевики в комитете были вначале представлены главным образом М.Ю. Козловским[41] и П.И. Стучкой[42]. Один – короткий, полный, другой – длинный, сухой, но оба одинаково желчные, злые и, как нам казалось, тупые… Противоположностью им явился потом Каменев [Розенфельд], отношение которого ко всем было таким мягким, что казалось, он сам стыдится непримиримости своей позиции. В комитете он был, несомненно, не врагом, а только оппозицией. Больше всех производил впечатление большевик-рабочий П.А. Залуцкий. Чрезвычайно мягкий, даже милый, но всегда печальный и озабоченный, как если бы кто-то из его близких был долго и безнадежно болен, и это заглушало восприятие мира и толкало на самые отчаянные решения, лишь бы скорее избавиться от этого гнета и зажить по-хорошему.

Военные вначале были представлены В.Н. Филипповским[43] и несколькими солдатами. Филипповский просидел первые трое суток революции в Таврическом дворце, ни на минуту не смыкая глаз, и с тех пор стал неизменной принадлежностью комитета и эсеровской фракции. Солдаты были выбраны на одном из первых солдатских собраний, причем, естественно, наиболее истерические, крикливые и неуравновешенные натуры, которые ничего не давали комитету, не пользовались никаким влиянием в гарнизоне и даже в своих собственных частях.

После дополнительных выборов в комитет вошел ряд новых представителей, с Завадьей и Бинасиком во главе. Последние добросовестно, насколько в их силах, пытались справиться с морем военных дел. Но оба, бывшие мирными писарями в запасных батальонах, никогда не интересовавшимися ни войной, ни армией, ни политикой, оказались только ярким доказательством, насколько условно можно воспринимать утверждение, что Исполнительный комитет руководил революцией.

Поражающей чертой в личном составе комитета является значительное количество инородческого элемента. Евреи, грузины, латыши, поляки, литовцы были представлены совершенно несоразмерно их численности и в Петрограде, и в стране. Было ли это нездоровой пеной русской общественности, поднятой гребнем народного движения, чтобы раз и навсегда быть выброшенной из недр русской жизни? Или это было следствием грехов старого режима, который насильственно отметал в левые партии инородческие элементы? Или это просто результат свободного соревнования – ведь Бинасик и Завадья были выбраны всем батальоном, где каждый мог оспаривать их место… Ведь латышские батальоны, ставшие впоследствии опорой советского режима, были до революции одними из наиболее доблестных и стойких частей русской армии вообще… Как-никак, эти инородцы выражали мнение и настроение русских солдатских и рабочих масс, которые не нашли представителей, более точно доносящих их правду. И остается открытым вопрос – кто более виноват, те инородцы, которые там были, или те русские, которых там не было, хотя могли быть. Но факт этот имел громадное влияние на общественные настроения и симпатии. Многие до сих пор опираются на этот факт, доказывая, что русская революция чужеродная, наносная, лишь временное увлечение народа инородцами-демагогами.

В общем, историю комитета следует разделить на два периода: до и после приезда Церетели. Первый период был периодом, полным случайностей, колебаний и неопределенности, когда каждый, кто хотел, пользовался именем комитета, и более всего это удавалось Стеклову, наиболее талантливому и солидному члену комитета. Это был период сумбура, когда было возможным, что заседания комитета проходили в составе одних интернационалистов и большевиков под председательством Стеклова. И левые и правые чувствовали комитет одинаково своим или одинаково чужим, по возможности пользуясь им, но не сознавая обязанности нести ответственность за него.

В результате получались «забавные» случаи. Например, однажды, благодаря вниманию барышни-регистраторши, было задержано письмо на бланке комитета с печатью, к крестьянам какого-то села, которым давалось полномочие «социализировать» соседнее помещичье имение. Несмотря на радикализм в социальных вопросах, весь комитет был до глубины души возмущен эти случаем. Провели специальное расследование, и оказалось, что такие письма выдавал член аграрной группы эсер Александровский, считавший себя вправе распространять свои взгляды от имени комитета.