Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 13)
Но зачем брать такие мелкие примеры? Сами советские «Известия», в сущности, были не чем иным, как таким письмом Александровского. В общем тоне статей, в подборе хроники, в том, что помещалось и что не помещалось, везде чувствовалась рука редактора и его помощников, проводивших свои взгляды, но отнюдь не взгляды комитета. И громадным большинством комитета «Известия» воспринимались как нечто чужое, как безобразие. Но некому было об этом подумать, и некому было поискать какой-нибудь выход из положения. Когда же я составил формальное заявление с протестом против всего направления «Известий», то под ним подписались сразу все лидеры комитета до Суханова включительно, и Стеклов был без сожаления смещен.
Такое положение приводило к тому, что, хотя комитет поддерживал Временное правительство и большинство настаивало на незыблемости этой позиции, тем не менее комитет сам расшатывал авторитет правительства своими случайными мерами и необдуманными шагами. Для предотвращения недоразумений была образована особая делегация комитета, которая два раза в неделю ходила в Мариинский дворец беседовать с правительством… Но что могла сделать эта делегация, если в то время, как она беседовала и приходила к полному единодушию с министрами, десятки Александровских рассылали письма, печатали статьи в «Известиях», разъезжали от имени комитета по провинции и армии, принимали ходоков в Таврическом дворце, выступая каждый по-своему, не считаясь ни с какими разговорами, инструкциями или постановлениями. В конечном счете, от комитета всего можно было добиться, если только упорно настаивать. В этом смысле комитетом руководили не те, кто в нем сидел и решал вопросы, а те, кто к нему обращался.
Резко изменился характер комитета с появлением Церетели. Вошел он туда в качестве члена Второй думы и только с совещательным голосом. В первый день он скромно отказался высказать свое мнение, так как еще не присмотрелся к обстановке. На следующий день он произнес пространную речь, причем не угодил ни левым, так как явно тянул в сторону компромисса с правительством, ни правым, так как речь его дышала еще нетронутым сибирским «интернационализмом». На третий день Церетели явился уверенным в себе вождем комитета и Совета и, в принципе сохраняя интернационалистические тенденции, на практике резко проводил оборонческую линию и линию органического сотрудничества и поддержки правительства.
С больной грудью, часто теряя от напряжения голос, с болезненно-воспаленным лицом, он спокойно, уверенно и смело вел комитет, который сразу из сборища людей превратился в учреждение, в орган. Но поразительно, как раз в тот момент, когда комитет организовался, когда в нем начали функционировать отделы, когда ответственность за работу взяло на себя бюро, избранное только из оборонческих партий, словом, когда комитет научился управлять собой – как раз в это время он выпустил из рук руководство массой, которая ушла в сторону от него.
При оценке работы комитета надо, конечно, иметь в виду и общее положение всех членов его, столкнувшихся впервые с целой массой сложнейших вопросов. Однажды, когда командир одного из корпусов 5-й армии стал мне жаловаться на тяжелое положение командного состава при новых порядках, я ответил ему:
– Это трагедия не только командного состава, но всей интеллигенции. Положение командира корпуса, вынужденного командовать солдатами при наличии комитетов, не тяжелее положения Церетели, вернувшего с каторги и ставшего министром.
Все словно долго находились в темноте и вдруг вышли на свет и теперь беспомощно наталкивались друг на друга и на окружающую обстановку. Новые вопросы нахлынули в таком изобилии и в таком небывалом еще виде, и громадное большинство, все те, кто не придерживался догм и канонов, а хотел действовать сообразно обстоятельствам, было сбито с толку и часто по несколько раз вынужденно меняло мнение по одному и тому же вопросу, даже не будучи в силах уяснить существо своего противоречия. Ведь действовать приходилось в условиях тягчайшей войны, при общей разрухе, на фоне со всех сторон подступающей, кричащей, угрожающей массы, которая сегодня встречает овациями Родзянко, завтра – Плеханова, послезавтра – Ленина, для того чтобы в конечном счете отдать себя в распоряжение никому не известного проходимца-казака.
Что делать с арестованным царем, что делать с заключенными министрами, можно ли позволить правой печати выходить в свет, нужно ли отменить смертную казнь, как организовать выборы в Учредительное собрание, как заставить солдат повиноваться командному составу, как разрешить аграрный вопрос? Как организовать правительство? А главное и основное – как быть с войной? Ведь, быть может, нет двух людей одного и того же класса и одной и той же партии, которые ответили бы одинаково на все эти вопросы. Их приходилось решать в обстановке, которую я пытался изобразить, и решать людям, которые ни разу не имели возможности прикоснуться к административному аппарату России. Ведь многие из членов комитета впервые увидели генерала не в качестве объекта террористического покушения и не как субъекта административных репрессий. Теперь же приходилось обсуждать с этими же генералами, как быть с армией, как быть с фронтом и как быть с войной.
2. Ни власти, ни войны
Два вопроса встали перед русским обществом с первого момента революции: вопрос о власти и о войне.
Власть была сметена во всей стране без остатка, сверху донизу, как в столицах, так и в других городах, и в деревнях. Между тем на фронте стояли миллионы солдат под ружьем, продолжающие войну, конца которой еще не было и видно.
Вопросы надо было решить. Но к этому не была подготовлена не только масса, но и общественные круги, вставшие во главе ее. Прежде всего сказывалось всегда оппозиционное, принципиально враждебное к власти отношение левого крыла интеллигенции. Исполнительный комитет на заседаниях, когда образовывалось правительство, заявил, что не примет участия в нем. Все время убеждая других и себя, что фактическая сила и управление революцией находятся в руках Совета, комитет отказался оформить это своим участием в правительстве.
Причин этому воздержанию приводилось много: неуверенность в победе революции, неорганизованность демократии, принципиальные соображения о невозможности для социалистических партий участвовать в буржуазном правительстве… Выставлялись даже такие комические доводы, как желание дать возможность либерализму обанкротиться перед лицом широких народных масс… Но действительные причины отказа от власти были две. Прежде всего инстинктивные навыки отрицательного отношения к власти, которая всегда казалась злом, пачкающим, уничтожающим принципиальную чистоту; поэтому хотелось, сохраняя в руках фактическую силу, остаться в положении оппозиции, по возможности даже безответственной. Главным же фактором отказа от участия во власти была война. Принять власть в то время, когда свыше 10 миллионов человек было под ружьем, демократия не могла, так как не знала, как относиться к армии и к войне. Словом, соображений было более чем достаточно… И так как круги, создававшие в то время правительство, совсем не настаивали на участии в нем социалистов, выдвинув только кандидатуру Чхеидзе или Скобелева в министры труда, то сразу было создано то раздвоение власти, которое характеризует весь начальный период русской революции. Один Керенский понимал неправильность этого и вошел в состав правительства. Он, кажется, переоценил свои силы, надеясь в одиночку составить в правительстве противовес всей разношерстной толпе политических деятелей левой формации. И в тот момент, когда лишь напряжение всех сил могло создать авторитет и власть, началась взаимная борьба двух крыльев общественности.
Отказываясь от участия в правительстве, Исполнительный комитет отнюдь не отказывался от власти. Во всяком случае, он действовал так, чтобы правительство власти не могло иметь. Это не было планомерной системой. Это было простым и естественным следствием тех общественных инстинктов недоверия к власти, привычки к безответственной оппозиционности, которые характеризовали русскую общественность. И сказывалось это на целом ряде случайных, но беспрерывных явлений.
Уже те восемь пунктов требований, которыми Исполнительный комитет обусловил свою поддержку правительства, по существу, обозначали не что иное, как обессиливание власти: гражданские свободы и равноправие, замена полиции милицией, подчиненной органам местного самоуправления, неразоружение и невывод Петроградского гарнизона и, наконец, политические свободы в армии. Но, приняв эти требования, правительство не обеспечило себе действительной поддержки комитета, так как она сводилась лишь к тому, что комитет не свергал правительство. Но и это не выполнялось, потому что на каждом шагу, в каждом слове, сам не чувствуя и не понимая того, комитет наносил смертельные удары правительству, действуя против него. Власть не создавалась, но разрушалась. Не нарочно, но постоянно. Например, в первый день моего участия в работе комитета я попал на доклад Мстиславского и Тарасова-Родионова о проверке условий содержания бывшего царя Николая. Исполнительный комитет имел сомнения относительно надежности охраны Николая, которая усилилась после того, как стало известно о намерении правительства отправить бывшего царя в Англию. Казалось, можно было найти простое решение: отправиться в правительство и там выяснить все вопросы, может быть, даже настоять на том, чтобы Мстиславский и Тарасов-Родионов были допущены во дворец в Царском Селе для выяснения условий содержания царской семьи. Вместо этого к Таврическому дворцу были вызваны несколько полков, снаряжена специальная экспедиция верных войск, арестован комендант Царского Села, и в условиях нового переворота Мстиславский выполнил задачу: лично увидел бывшего царя. Он вернулся, доложил комитету, и войска, напутствуемые речью Стеклова, соответствующей времени и месту, были распущены по казармам. И всем в комитете это казалось проявлением революционной энергии, нисколько не противоречащим формуле поддержки правительства.