Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 11)

И все яснее чувствовалось нечто иное, более глубокое и беспокойное, чем вопрос о распределении влияния левых и правых кругов общественности. Чувствовалось, что масса ушла не только от среднего общественного мнения, от кругов, которые в свою пользу оспаривали власть у старого правительства, но что ей вообще никто не руководит, она живет своими законами и ощущениями, которые не укладываются ни в одну идеологию, ни в одну организацию, а идут вообще против всяких идеологий и организаций, так как это по природе своей анархическая стихия. Ведь не только офицеры прибежали через пять минут после того, как солдаты вышли на улицу, но лишь через пять минут прибежали и деятели Прогрессивного блока, и меньшевики, и большевики. Я часто чувствовал раскаяние, почему я не презрел предостережение унтер-офицера и не бросился со всех ног к толпе, окружавшей мой батальон, и не повел ее к Думе. Керенский часто говорил своим друзьям, что сделал ошибку, не отправившись в казармы Волынского полка, как только узнал о беспорядках там. Но ведь это безразлично, все равно это было бы с опозданием на пять минут и не изменило бы того факта, что масса двинулась сама, повинуясь какому-то безотчетному внутреннему позыву. Кто вызвал солдат на улицу? Ни одна партия, при всем желании присвоить себе эту честь, не могла дать на это ответ. Кто мог предвидеть выступление? Как раз накануне его было собрание представителей левых партий, и большинству казалось, что движение идет на убыль и что правительство победило. С каким лозунгом вышли солдаты? Они шли, повинуясь какому-то тайному голосу, и с видимым равнодушием и холодностью позволили потом навешивать на себя всевозможные лозунги. Кто вел их, когда они завоевывали Петроград, когда жгли Окружный суд? Не политическая мысль, не революционный лозунг, не заговор и не бунт, а стихийное движение, сразу испепелившее всю старую власть без остатка: и в городах, и в провинции, и полицейскую, и военную, и власть самоуправлений.

Неизвестное, таинственное и иррациональное, коренящееся в скованном виде в народных глубинах, вдруг засверкало штыками, загремело выстрелами, заволновалось серыми толпами на улицах. К этому неизвестному подошли и попробовали его взять в руки. И, не умея формулировать возражения, не зная, как оказать сопротивление, масса стала повторять чужие лозунги и чужие слова, дала расписать себя по партиям и по организациям. И естественно, наименее организованное и наименее требующее организованности оказалось наиболее по душе. Совет, это собрание полуграмотных солдат, оказался руководителем потому, что он ничего не требовал, потому, что он был только фирмой, прикрывающей полное безначалие. Но удержит ли Совет движение, когда он начнет требовать? Прочен ли слой советской идеологии на бушующем море народной раскаленной лавы?

Мне кажется, что яснее всего эту тревогу ощущал Н.Н. Суханов, который, будучи наиболее способным занять место идеолога революции в ее первом развитии, чувствовал, что движение не укладывается ни в какие схемы. Он был уверен, что Временное правительство не удержится у власти. Но что будет дальше? Должно быть, движение влево. Но умеренная демократия во главе с Керенским не хочет понять всей глубины народного бунтарства, не уясняет того, что, если бы не Исполнительный комитет, весь фронт сгорел бы в первые дни революции, так как только комитет придает кое-какую государственность и организованность массовому движению. Что было бы без него? Хаос?..

Крайне левые чувствовали, что масса чужда им не меньше, чем крайне правым. И это сознание питало все время опасения перед контрреволюцией. Сегодня массы, повинуясь своему внутреннему иррациональному порыву, идут за комитетом. Но кто поручится, что завтра они не пойдут за кем-нибудь другим, за каким-нибудь бравым генералом, который ими сумеет скомандовать или увлечь иным способом за собой. Ведь нет никакой организации, все пестро в настроениях толпы. В апреле даже был случай, когда в течение недели рабочие всего района Обуховского завода находились в руках какого-то проезжего, никому не известного казака, отказываясь повиноваться не только администрации, не только своему выборному Совету, но и представителям Исполнительного комитета, которым лишь с большими трудностями и личной опасностью удалось добиться удаления таинственного проходимца. И это среди рабочих, наиболее организованных и сознательных! Что же говорить о солдатах!

И со всех сторон слышались опасения, что революция не дойдет до Учредительного собрания. Помню таинственную уверенность, с которой Березин говорил, что Учредительного собрания не будет, и я с трудом могу припомнить, с какой стороны он опасался взрыва – справа или слева. Весь Исполнительный комитет все время беспокоился, чтобы скорее двигались работы по созыву Учредительного собрания. И я, исходя из тех же ощущений, но видя опасность с другой стороны, читая в солдатском клубе лекцию об Учредительном собрании, очень подробно и предостерегающе останавливался на картинах французского Конвента, насилуемого толпой… И большевики – клуб был, как оказалось, организован большевиками – остались очень довольны этой стороной, объясняющей, что солдатская масса должна будет признать суверенность народной воли.

Ту же мысль, но в иной формулировке высказывал П.Е. Щеголев[28], который часто бывал в Таврическом дворце и бесстрастным взглядом историка взирал на величайшие исторические явления. Как-то раз я встретил его в Екатери-нославском зале, внимающим восторгу толпы при очередной демагогической выходке Стеклова[29].

– Что будет? Монархия будет, вот что, – заметил Щеголев. – Не будет никаких «революционных порядков»… Глупости все это! Русский крестьянин не мыслит порядка, не венчанного короной…

Но Щеголев, кажется, не задавал тогда себе вопроса, хочет ли крестьянин правопорядка вообще и когда он захочет его.

Глава 2

Исполнительный комитет

1. Внешний характер

В начале марта я вошел в состав Исполнительного комитета, к полусерьезному-полушутливому негодованию Суханова, который полагал, что здесь не место «геометрам и фортификаторам». В комитете я представлял наиболее правую из допускавшихся там групп – группу трудовиков. Весь март и апрель я был одним из усидчивых и постоянных посетителей заседаний, распростившись, хотя и не без колебаний, со своей фортификацией. Фактически я ограничивался только ролью наблюдателя, так как после трех лет перерыва политическая работа была для меня слишком трудна и необычна.

В это время Исполнительный комитет имел чрезвычайный вес и значение. Формально он представлял собой только Петроград, но фактически это было революционное представительство для всей России, высший авторитетный орган, к которому прислушивались с напряженным вниманием как к руководителю и вождю восставшего народа. Но это было полнейшим заблуждением. Никакого руководства не было, да и быть не могло.

Прежде всего, комитет был учреждением, созданным наспех и уже в формах своей деятельности имевшим множество недостатков.

Заседания проходили ежедневно с часа дня, а иногда и раньше, и продолжались до поздней ночи, за исключением тех случаев, когда происходили заседания Совета и комитет в полном составе отправлялся туда. Порядок дня устанавливался обычно «миром», но очень редки были случаи, когда удавалось разрешить не только все, но хотя бы один из поставленных вопросов, так как постоянно возникали экстренные вопросы, которые приходилось разрешать вне очереди. Между прочим, вопрос об организации работы комитетом ставился ежедневно, но он получил разрешение лишь к концу апреля, то есть ко времени, когда влияние комитета стало заметно падать.

Вопросы приходилось разрешать под напором массы делегатов и ходоков как из Петроградского гарнизона, так и с фронтов, и из глубины России, причем все делегаты добивались во что бы то ни стало быть выслушанными в пленарном заседании комитета, не довольствуясь ни отдельными членами его, ни комиссиями. В дни заседаний Совета или солдатской секции его дела приходили в катастрофическое расстройство.

Пробовали было провести разделение труда путем устройства различных комиссий. Но это мало помогло делу, так как центр тяжести по-прежнему лежал на пленуме хотя бы потому, что комиссиям некогда было заседать ввиду перманентности заседаний комитета. Важнейшие решения принимались часто совершенно случайным большинством голосов. Все делалось второпях, после ряда бессонных ночей, в суматохе. Усталость физическая была всеобщей. Ночи без сна. Бесконечные заседания. Отсутствие правильной еды – питались в основном хлебом и чаем и лишь иногда получали солдатский обед в мисках без вилок и ножей.

Владимир Бенедиктович Станкевич

Николай Николаевич Суханов (Гиммер)

Трудовая фракция Государственной думы

В день объявления Первой мировой войны на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге

Павловское военное училище

Солдаты Первой мировой войны

Русская армия в окопах

Быт русской армии на позициях в годы Первой мировой войны

Верховный главнокомандующий император Николай II с сопровождающими лицами в Ставке в Могилеве

Февральская революция 1917 г. Солдаты у Таврического дворца

На улицах Петрограда в дни Февральской революции