Владимир Сохатый – Поиск сентиментальных тонов (страница 3)

– Так точно, сэр, – отозвался по-военному боцман.

– Последний раз ты двинул в ухо малайца, упавшего за борт, где-то у Сингапура. Тогда мы круто ушли под ветер.

– Да, кэп. Вы превзошли всех. Какой был сделан разворот ради того, чтобы выловить черномазую обезьяну! Я до сих пор с гордостью вспоминаю об этом и по пьяному делу рассказываю в кабаках. Ещё минута и нас снесло бы в сторону. Пришлось бы рисковать офицером и шестью матросами, посылая за ним шлюпку. Задувало прилично, и акул там хватало. Поганое дело, плыть дальше, зная, что за кормой жуют одного из членов твоего экипажа. Не по-человечески как-то.

Привыкший к острой матросской речи капитан не реагировал на слова боцмана.

– Я спишу этого матроса, и тех двоих тоже. Объясни только в чем дело? Ты же привёл их на судно?

– Не спрашивайте меня, сэр. Это хорошо, что вы доверяете своему боцману. Со всяким может такое случиться. Я взял грех на душу. Двое то ещё ничего, но третий! Гандон, каких свет не видел. Спишите, пожалуйста, этого сукина сына, и дружков его вместе с ним. Они пришли с ним и этого достаточно, чтобы вылететь с приличного судна. Не заставляйте меня объяснять, в чём дело. В каком-нибудь южном порту мы с Вами выпьем по стаканчику рома, и я расскажу Вам об этом. А сейчас извините. Идти в море с таким человеком на борту мне нет резона. Да и южным морям лучше обойтись без них.

– Я не люблю загадок боцман, – сказал капитан.

– Пятнадцать лет и три месяца мы с Вами топчем эту палубу. За это время я Вас ни о чём не просил.

– И три месяца говоришь?

– Да и три месяца – я посчитал точно.

– Будет, по-твоему.

Капитан взялся за ручку двери. Он был не уверен, что поступает правильно. Возможно, надо было дожать боцмана и выведать причину его неожиданной ненависти к этой троице. Но боцман вздохнул с облегчением, и это успокоило капитана. В конце концов, пятнадцать лет и три месяца достаточный срок, чтобы поверить своему подчинённому на слово.

Он вышел на мостик. Ветер крепчал и сильнее волновал кроны вязов, растущих невдалеке от пристани. По синеющему небу бежали барашки кучевых облаков. Он вдохнул свежий воздух, пахнущий пенькой и дёгтем, и подумал про себя:

– Странное у меня занятие – ловить ветер. Уже много лет я не провёл на берегу и двух недель, а меня беспокоит только одно: куда и с какой силой дует ветер.

Кэп ещё некоторое время оставался на мостике. Сквозь горловину бухты видна была открытая вода, он ощутил острое желание скорее оказаться на широкой волне. Глаза ему резанул солнечный зайчик.

«Сколько ещё будет в моей жизни таких расставаний, пока не придёт последнее? Быть может, умение угадывать направление ветра обратится в умение понимать человеческую жизнь, или этого не будет, и моя мечта рассеется как туман, разогнанный угаданным мною ветром. Всё может быть, и пусть оно будет таким, каким оно будет. Помоги мне, Господи, принять это».

Лазурная волна, купающееся в море солнце, кряжистый берег с чахлой травой, раскидистые пальмы, шуршащая листва эвкалиптов, колючий кустарник с невероятно яркими цветами, пленительный треск цикад – всё это вместе с бархатным воздухом, составляло – очарование южных морей.

Багровая сковорода солнца опускалась в море. Тени деревьев обретали таинственный смысл. Перемена происходила быстро – значительнее, чем в северных широтах. Вечерний мрак мгновенно охватывал землю, а утром, также мгновенно, покидал её, не оставляя следов.

Судно стоит в надёжной гавани, и команда отдыхает. Выпущен первый заряд гнетущей чресла похоти, боль физического труда залита крепким ромом. Матросы по двое, по трое разбрелись по небольшому городку, прогуливались, ощущая под ногами твёрдую почву.

Порты сменялись один за другим, как декорации в спектакле. Их роднила бессовестная пестрота и несмолкающий гомон туземцев. Обилие фруктов заменяло обилие выпивки. Плавание проходило без неприятных происшествий.

Капитан посетил портовое начальство, и, как требовалось, консула, того дружественного государства, которое, за отсутствием прямых отношений представляло в этой стране его родину. На берегу ему делать было нечего. Большую часть времени он проводил на баке. После однообразия морской зыби, вид гавани ласкал глаз. Вечерело и с моря тянуло свежим ветром. Стюард поставил на палубу складной стол и пару парусиновых кресел. Расстелил чуть увлажнённую скатерть, бесшумно расставил высокие стаканы для коктейлей с длинными ложками, бутылку рома, блюдо с фруктами, миску с кубиками льда, и шепнул на ухо капитану:

– Боцман хочет подняться к вам, Сэр.

– Да, зови. Принеси ещё содовой, и спроси: будет он пить ром или предпочитает виски.

– Не беспокойтесь, Сэр, – перебил его хриплый голос поднимающегося боцмана, – старина Боб приучен пить то, что ему наливают. Не гоняйте попусту, уставшего парня, пусть посидит в тенёчке, а мы с Вами поболтаем здесь, на ветерке.

Капитан улыбнулся боцману, кивнул на свободный парусиновый стул и щедро налил ему рома. Боцман присел, сохраняя некоторую напряжённость позы, выпил залпом, закусил долькой лимона и только тогда коснулся спиной стула.

– Отличный рейс капитан.

– Да, всё вроде бы идёт не плохо. Есть с чем ходить по местным портам. Все будут с прибытком.

– У Вас всегда так, что ни рейс, то хороший заработок. Вы удачливы капитан.

Он улыбнулся в ответ, принимая лесть боцмана, как плату за то, что открыто, не таясь от команды, выпивал с ним в свободную минуту. Капитана это не роняло в глазах матросов, а боцману добавляло авторитета. Приятно проводить время, беседуя на свежем воздухе, наблюдая краски недолгого заката и ускоряя ход крови коричневым ромом. Крепкий алкоголь помогает перенести и жару, и холод.

Такие беседы бывали у них и раньше. Списанная недалеко от родного порта троица, несколько омрачила их отношения, и боцман мечтал вернуть их в прежнее русло. Он знал, что спросит у него капитан, но не спешил выкладывать на стол карты и пространно делился наблюдениями о том, кто как вёл себя во время пережитого шторма.

Капитану это было интересно. Он подбадривал боцмана вопросами, удерживая разговор на интересующей его теме, и подливал рому в стаканы, но не спрашивал о избитом матросе, списанным с судна вместе со своими друзьями. Боцману следовало самому ввести свою шлюпку в русло узкой реки. Расставляя силки, капитан был чуток, и сорвавшееся ненароком слово: малаец – привлекло его внимание. Боцман же осекся, чувствуя себя рядом с водоразделом: ещё шаг, и разговор упрётся в историю со списанными матросами.

–Так что малаец? – спросил капитан.

– Малаец? Тот, которого мы поймали как кашалота. Позавчера я встретил в городе всю стайку. Они рассказали о тех троих списанных в бухте с вязами. Их недавно видели в этом порту. Один из них не хорошо отзывался о нашем судне.

– Надо было посильнее раскровенить его, он вспоминал бы нас с большим удовольствием.

– Недовольство выражал не он, а другой – поздоровее. Его я пальцем не тронул и слова грубого ему не сказал. Возникал тощий, длинноволосый такой, с бородкой. Да и стукнул я его всего пару раз. Что ему, божьему человеку от этого сделается?

Боцман замолчал, что-то обдумывая.

– Я так скажу, – продолжил он, набравшись духу, – Вы тогда спросили, за что, и почему я просил списать этих оборванцев.

– Да они, вроде, были, приличными с виду ребятами, – перебил капитан

Он хотел дать понять, что хорошо помнит всю историю.

– Да, торопливо согласился боцман, они и мне поначалу показались приличными ребятами, ведь это я привёл их из портового кабачка. Но, они с подковыркой. Вы уж простите мне мою тогдашнюю вольность. Я вам благодарен за то, что вы меня поняли, но только не…

Он опять задумался. Капитан налил ещё в стаканы, но не подбодрил боцмана. Пусть сам найдёт нужные слова. Подтолкни и он смешается, не пойдёт до конца, выплывет из беседы.

– Вы уж, – сделал боцман ещё один заход на цель, – не взыщите. Я не сдержался. Но тот, которому я врезал, – он буксовал, не понимая, как вообще можно сказать такое, – заявил мне, что он Иисус Христос.

Капитан вскинул глаза.

– Так и сказал: я Иисус Христос, во втором своём пришествии.

– Мне не понятно то, что ты говоришь, боцман!

– Мы разговорились за рюмкой – обычный матросский трёп. Тот, что поздоровее, завёл речь о южных морях. Им хотелось попасть туда, хотелось подзаработать, как и любому бродяге с парусиновым чемоданом. Я был добродушен по пьяному делу. Двое были моряками – это точно. Они ходили раньше на рыбацких посудинах. Видна хватка – не новички на воде. А третий – ни пришей, ни пристегни. Он сказал, что он плотник. Такая работа всегда есть на судне, но он палубы не нюхал, пенька ему руки не тёрла. Прикажи ему подстрогать и поправить – сделает, но всё что-то спрашивает, не понимает. Ему кто-то и говорит: "Что делать-то будешь, когда шторм придёт? Работы – то со снастями много. Завоет так, что и пояснений никаких не услышишь". Он и отвечает: «С этим легко справиться». Ребята только переглянулись. Кто-то его и подколол: не собирается ли он унять бушующие волны? А он и сказал без всякого смущения, так, мол, оно и есть. И заговорил с апломбом, как проповедник с кафедры. Он, видите ли, ищет новый способ как нас бессмертием удивить, и препроводить в царство всеобщей гармонии. Послушали, немного поржали, и подумали: психический.