Владимир Смирнов – Архей (страница 4)

— Какое грубое сравнение. То есть я правильно вас понимаю, что еще не родившийся человек не имеет права на жизнь?

— Нет, неправильно. Конечно, он может и имеет право на жизнь, но та самая жизнь зависит от решения его родителей. Я только говорю о том, что не родившийся ребенок — не значит, что это человек.

— Ясно, то есть его не жалко будет убить посредством аборта. Вы к этому ведете?

— Верно.

— А если смотреть дальше, если дать право ребенку на жизнь, позволить ему появиться на свет? Пусть он и незапланированный, но он же может кем-то стать. Хорошим, полезным членом нашего общества. Может, даже кем-то великим.

— Дети рождаются пустышками. Они не понимают этот мир. Не могут отличить добро от зла. Даже не могут сформулировать свою мысль, для этого нужна основа. И эту основу дает окружение, и посредством данного мировосприятия формируется мировоззрение. Допустим, ребенок рождается в семье, в которой он предоставлен сам себе. Отец, мать, родственники не следят за ним, проще говоря, всем в семье на него плевать. И тут ребенок встречает плохую компанию. Как думаете, чего он от них наберется? Он будет впитывать всё самое плохое, пока, переполнившись, не взорвется, орошая своими идеями других людей и задевая своими поступками окружающих. Получается, не такой уж и великий человек получился.

— Но не все же встречают плохую компанию.

— Не все. Дело даже не в плохой компании, а в негативных поступках, оказывающих на нас влияние. Ими полон мир.

— Так, а кто в первую очередь формирует мировосприятие?

— Конечно, родители.

— А если их нет?

— То там уже как получится. Кто первый попадется.

— Обобщим. То есть, по вашему мнению, не родившийся человек не является человеком, так как себя не осознает, а значит, может быть убит. Но всё это с небольшой поправкой на родителей, так как они и дают право на жизнь.

— Верно.

— Понятно. Тогда последний на сегодня вопрос. Если бы вы узнали, что у вашей супруги будет ребенок, ваш ребенок, но вы не сильно его хотели или просто не задумывались о нём, вы бы предложили ей сделать аборт?

Запись ещё несколько секунд продолжается, но диалога было не слышно. Мэр, видимо, решил не отвечать на этот вопрос. Вскоре донесся скрежет прекращения записи. Бумага сигареты истлела полностью, и на подоконнике горсткой лежал пепел. Мужчина посмотрел на оставшийся от неё фильтр в руке и выбросил его в окно. Встав и закрыв створки окна, мужчина прошел в коридор. Солнце, скрытое за тучами, освещало своим белым светом город, а значит, наступило время для работы. Надев ботинки и пальто, герой посмотрел в зеркало, висевшее рядом со шкафом в коридоре, улыбнулся своему отражению и неспешно направился на улицу.

Весь путь до рабочего места на фабрике, пролегал как в тумане. Сложив руки в карманы, опустив взгляд под ноги и не замечая прохожих, человек дошел до неё. Огромное здание с сотнями труб, одна из которых — самая высокая и массивная — уходила в небо. Человек смотрел на всё величие и громоздкость сооружения и вздыхал. Он не знал его сути, его смысла, но у него есть работа, и её нужно выполнить. С чувством невыполненного долга он зашел в его огромные ворота.

Ни с кем не здороваясь, едва замечая силуэты работающего персонала и слыша отчетливые звуки ударов молотков, лязг металлических деталей, шум работающих приборов и капание воды, спокойно и равномерно падающей и ударяющейся о водную поверхность, и выбивающееся из всего этого шума, герой прошел в небольшую неприметную каморку. Включив свет и повесив пальто на крючок рядом с дверью, он прошел в центр, где из-под земли выходила труба с вентилем для сброса давления.

Мужчина посмотрел на манометр рядом с вентилем. Стрелка судорожно колотилась на одном месте. Давление подходило к критической отметке.

— Вот это я вовремя пришел, — сказал мужчина и, крепко ухватившись руками за вентиль, с большим усилием стал его прокручивать.

Измотанная стрелка начала стремительно падать к нулю. Ни выброса пара, ни хотя бы легкого землетрясения — ничего, что говорило бы о том, что он выполнил свою работу, сделал её на отлично и, может, даже предотвратил страшную катастрофу. Ничего. Никто не узнает о том, что он сейчас сделал. В его каморку никто не заходил, да и сам работник в какой-то мере был рад этому.

«И так каждый день. Наверное, каждый. Интересно, бывало ли такое, что я прихожу, а давление ещё не на самой высокой отметке? Я не помню. Как будто кто-то специально ставит стрелку на максимум только для того, чтобы я работал. Или создавался вид, что работа идет», — подумал герой, садясь на табуретку у стены.

Достав из пачки и закурив очередную сигарету, герой протер лоб и, глядя на вентиль, вздохнул.

— Вот зачем ты здесь нужен? — с небольшой долей укора мужчина обратился к вентилю. — Может, у тебя есть какое-то особое назначение, о котором я не знаю? Да я даже не знаю о твоем базовом назначении. Крутить вентиль только ради того, чтобы упала стрелка. Моя работа больше походит на онанизм, чем… на какую-то другую работу. Важную работу. Может, ты ответишь мне и расскажешь?

Вентиль молчал.

— Ладно, я понимаю, что я с тобой никогда не общался и отношений между нами быть не может. Если только чисто рабочие моменты. Притом у тебя нет рта, ушей, и ты вообще не живой, так что можешь даже меня не понимать, — мужчина затянулся и улыбнулся. — Можешь? Я это произнес так, будто у тебя это всё может появиться. И ты каким-то чудом внезапно станешь разумным существом. Но знай: за все недостатки, которые у тебя есть, тебя никто не осудит. Особенно я.

Вентиль понимал.

— Каждый раз, находясь в этом помещении, мне кажется, что я схожу с ума, — сказал герой и положил ладони на голову. — Как далеко распространяется твоя власть? Тысячи труб, извиваясь, как змеи, пронизывают землю, или ты всего лишь муляж и под тобой ничего нет? Может, я сам должен понять, зачем ты нужен. Зачем тебе нужен я, — мужчина вздохнул. — Скорее всего, мы видимся в последний раз. После «пробуждения» никто не здоровался со мной, не спрашивал меня ни о чем, не окликал на улице. Видимо, семьи, друзей и знакомых у меня нет. А еще с каждым днем мне становится всё хуже и хуже. Сколько лет я начинаю свое утро с того, что бегу в туалет отрыгивать вчерашний день. Очень много. Всё чаще мне кажется, что если я усну, я больше не проснусь. И если мой последний день близок и я вскоре в последний раз проснусь в этом городе, тогда я собираюсь немного пожить для себя. Завтра я думаю прогулять свою смену и просто погулять по городу. И мне будет всё равно, что будет с давлением и взорвется ли город из-за меня. Ты ведь слушаешь меня?

Вентиль слушал.

— Столько лет я кручу тебя. Кто и зачем направил меня на эту работу? Только небольшая бумажка подтверждает, что я закреплен за этим рабочим местом. А по факту… Хотел ли бы я когда-нибудь быть здесь с тобой? Ладно.

Мужчина встал с табуретки, потушил сигарету, вплавляя её в стену, и продолжил:

— Думаю, пора нам с тобой прощаться. Наверное, больше мы с тобой не увидимся. Я глубоко уверен в этом. Так что если между нами были какие-то обиды и недопонимания, то прости меня. Руки не подаю, так что не хворай.

С последними словами мужчина надел пальто, выключил свет и вышел из своей каморки. Путь он держал обратно домой, а вентиль всё продолжал и продолжал стоять.

Придя домой в темноте, герой разделся и нажал на выключатель. Теплый свет озарил комнату. Это был единственный источник света, похожий на настоящее солнце, которого мужчина никогда не видел. Глядя на горящую на потолке лампу, он чувствовал, что ему становится немного легче, и вместе с этим к нему пришло одно желание.

Он вышел на середину комнаты. Шаг вперед, шаг назад, влево, вправо. В такт движениям ног прибавилось легкое покачивание головой. Его левая рука была вытянута в сторону с поднятой вверх ладонью, а правая, согнутая в локте, была перед ним, словно он воображал, что с кем-то танцует. Движения были осторожными и робкими, но только поначалу. Постепенно он начал сильнее раскачиваться, и его движения превратились в порыв. Мужчина кружился по комнате, в его голове звучала музыка, которую он никогда не слышал, а на его лице цвела широкая улыбка. Руки больше не были перед ним: он размахивал ими, притоптывал ногами и продолжал кружиться — да так кружился, что задел прикроватный столик, отчего тот с грохотом упал. Каждое его движение было свободным и живым.

Но всему прекрасному приходит конец. Герой остановился на том же месте, где и начал. Его глаза сузились, а вместо улыбки остался только жесткий сомкнутый рот. В нем боролись противоречивые чувства. Он одновременно хотел продолжать и осуждал себя. И ко всему вдобавок добавился глухой кашель, поставивший точку в этой дилемме.

Вдоволь закашлявшись, мужчина поднял опрокинутый столик и прошел на кухню. Взяв из холодильника очередную консерву, а из шкафа — очередную ложку, он подошел к кровати и сел ужинать. Утренний ритуал в обратном порядке шел по расписанию. Зачерпнув красный сгусток мяса и поднеся ложку ко рту, мужчина остановился и посмотрел наверх. С потолка доносился шум: топот, глухие разговоры и крики, звуки бьющейся посуды и падающей мебели.

«Видимо, соседи опять что-то не поделили. И как два человека могут уживаться вдвоем? Это же с ума можно сойти. Впрочем, у меня и в одиночку это неплохо выходит», — подумал мужчина и положил ложку в рот.