Владимир Смирнов – Архей (страница 5)

Вычерпав остатки и облизнув ложку, герой открыл окно и выбросил в него банку. Банка приземлилась аккуратно рядом со своим утренним собратом. За окном давно наступила ночь. Мужчина умылся, выключил свет и лег в кровать. Глядя в открытое окно, он чувствовал, как его глаза понемногу смыкаются. Завтра его ждет великий день, когда он сможет прогулять свою никчемную работу. С этой мыслью и легкой улыбкой он заснул. Но, подойдя в очередное утро к окну, герой сможет убедиться в одной очень простой истине — осень только начиналась.

***

Тяжелая металлическая дверь с громким скрипом медленно открылась. Характерный щелчок разнесся в темноте, лампочки на потолке одна за другой зажглись, и вся каменная угловая лестница озарилась светом. На лестнице послышался размеренный топот. Спускающийся человек отчеканивал каждый свой шаг, и это служило оповещением для жильца затхлой комнаты. В подвал спускался хозяин подземелья.

Нога ступила на каменный пол, и в полный рост показался он — взрослый мужчина, проживший на этом свете треть века: высокий, черноволосый, гладковыбритый, одетый в полностью черный костюм с фиолетовым галстуком. Всем своим видом он показывал, на какой недосягаемой ступени стоит в сравнении со своими горожанами. Отличительной чертой были шрамы, украшающие его лицо. Короткие и длинные порезы, напоминающие ему о прошлой жизни, о том, через что ему пришлось пройти, и служащие превентивной мерой устрашения, размещались по всему лицу. Холодные темно-серые глаза были устремлены вперед, на цель, а безразличный взгляд говорил о том, что его жертву не ждет ничего хорошего, как, впрочем, и других, на кого его взгляд падал. На равнодушном выражении лица растянулась широкая пластиковая улыбка: уголки губ приподнялись, а вокруг глаз появились легкие морщинки.

— Биииимкаааа! — радостно крикнул мужчина, упираясь руками в стены прохода. — Здравствуй, мой давний друг! Надеюсь, в такой славный и светлый день твое прозябание в этой сырой дыре не заставило сгнить твои платы? Это было бы очень прискорбно, ведь мы так с тобой редко общаемся. Бимка! Просыпайся, Бимка!

Напротив хозяина подвала, в нескольких метрах от него, находилась машина. Небольшой матовый черный куб, созданный из материала, непостижимого для рационального объяснения, стоял на горизонтальной витрине, как экспонат в музее. Из него в разные стороны разветвлялись провода, уходящие в глубину стен подвала, туда же, где были спрятаны трубы канализации, которые временами даже через толстые стены издавали едкий смрад. Усталый, хриплый звук, как у человека, которого силой оторвали ото сна, начал доноситься из куба. Жилец пробуждался.

— Это ты, безумный тиран? Конечно, это ты. Владыка горя и печали. Зачем ты решил ко мне спуститься? Поглумиться? Упиться моими страданиями? Нет, конечно, нет. Это тебя уже не веселит. Видимо, мне нужно исполнить очередную пакость для тебя.

— Как неучтиво, как грубо. Фу. Что за манеры, дружище? Неужели это я тебе привил свои манеры? Думаю, мне придется поработать над собой и над тобой тоже. Я всё-таки лицо этого города, и нужно подавать пример тем, кого мы приручили. Но хватит лирики: на самом деле нам предстоит всё та же скучная рутина, и мы должны её выполнять, иначе как мы сможем исполнить мой величайший шедевр?

Человек прошел в помещение и сел на стул рядом с витриной. Он закинул ногу на ногу и, сложив руки на груди, продолжил:

— Что нового? Что слышно на улицах? Как поживают мои любимые горожане? И самое главное — появился ли гость? Не хотелось бы пропустить такой поворотный момент в нашей истории.

Куб глубоко вздохнул и начал свой доклад:

— Обстановка в городе прежняя. «Дети» вас боятся и скрыто презирают, «Пожиратели» делают вид, что вас любят, но при этом также вас боятся. «Альты» несут свою службу. Была попытка проведения голосования о возможном втором митинге.

— Неужели! — хлопнув в ладоши, воскликнул человек. — Дети идут по стопам своих отцов. Это так мило. Не знаю, даже гордость берет за них. Так, не томи, продолжай.

— Проголосовала только треть «Детей». Результаты таковы: шестнадцать за проведение митинга, восемьдесят четыре против.

— Эх, — махнул рукой человек. — Ничего удивительного. Скучно!

— Однако во время вывешивания голосов на бумажных плакатах цифра шесть оказалась плохо закреплена, поэтому сорвалась и, перевернувшись, стала цифрой девять.

— Будет им знамением, что гвозди надо лучше делать. И да, передай, чтобы всех этих любителей проводить выборы отправили в избавительное учреждение. Там их выборы будут многое значить. — Хозяин на минуту замолчал, задумавшись и потирая подбородок. — Так, а что с гостем?

— Замечен не был.

«Ну ничего, я долго ждал, подожду ещё. Наступит день, когда мы встретимся вновь. И вот тогда…» — подумал хозяин.

— А скажи мне, скольких сегодня отправили на переработку?

Бим не нашел, что ответить на этот вопрос, и хозяин, твердо и четко проговаривая слова, повторил:

— Сколько человек сегодня ты казнил?

— Ни одного, — тихо и замешкавшись проговорила машина.

— А почему? У нас что, сегодня праздник или какой-то особенный день? Календарь я с утра проверил и ничего такого не заметил. Почему оборудование простаивает без дела? Ответь мне, запланирована ли у нас сегодня экзекуция?

Человек исподлобья смотрел на жильца, и потихоньку на его лице начала разрастаться довольно мерзкая ухмылка. Бим долго держал паузу, а хозяин позволял ему это, потому что понимал, что его воля в конечном счете будет исполнена, и видеть, как кому-то приходится мучиться при выборе, хотя результат был предрешен, было для него сродни веселью и азарту. Человек ждал, пока Бим, как нашкодивший ребенок, не решился ему ответить:

— Запланирована.

Хозяин радостно шлепнул себя по бедру.

— Так это же замечательно! Фух, — провел он по лбу, показывая, будто вытирает пот. — Я уже начал думать, что у меня признаки деменции. Спасибо тебе за твой честный и рассудительный ответ. Если ты не смог этого сделать, то давай сделаем это вместе. Я тебе помогу. Вспомню славные деньки.

Хозяин резко встал со стула и направился к противоположной стене подвала. К стене был прикручен рычаг, кабель от которого шел к кубу. Рядом с рычагом висел плакат, на котором была расчерчена таблица. В первой колонке шло допустимое напряжение, а во второй — максимальное. Мужчина внимательно рассматривал таблицу, потирая подбородок, словно выбирал блюдо из представленного меню. Бим, наблюдавший за ним и предчувствовавший последствия неисполнения своих обязанностей, быстро и истерично заговорил:

— Прошу вас, Господин Мэр, не нужно этого делать, я сделаю всё сам. Я искренне раскаиваюсь в том, что мои слова и моё поведение задели вас, что я не выполняю данную мне работу. Я исполню любое ваше пожелание, но только, пожалуйста, добрый господин, не тяните за рычаг.

Удивленный человек повернулся к кубу.

— Господин Мэр. Мм, это словосочетание — услада для моих ушей. А куда же подевался недавний тиран? — человек осмотрелся вокруг. — Ты его случайно не видел?

— Я, я… — голос запнулся у машины, — я прошу вас о прощении. Я молю вас о прощении! Я корю себя за свой грязный язык. Я ничтожная машина, и я сделаю всё, что скажете, но только умоляю, добрый господин, не делайте этого.

Мэр подошел к кубу и, нежно положив руку на гладкую поверхность, начал медленно его поглаживать. Из куба доносились едва слышимые, приглушенные всхлипы.

— Тшш, тихо, успокойся. Всё у нас будет хорошо. Не нужно никого бояться. Твои слова потрясли меня до глубины души. И я… верю в них. Я верю тебе. Так что давай вытри своей воображаемой ручкой воображаемые слезки, придумай себе платочек, высморкайся в него и с чистым лицом улыбнись…

Мэр с улыбкой посмотрел на Бима, как отец смотрит на сына, хотя история их взаимоотношений говорит о том, что всё должно было быть наоборот. Мужчина убрал руку с куба и вернулся к рубильнику.

— Улыбнись миру. Ведь представь: сейчас где-то в городе зародилась жизнь. Новый горожанин, появился на свет, и это начало его пути. И мы должны помочь ему в этом. Помочь ему, выполняя наши обязанности и делая этот мир, по-моему, лучше. Помочь нам всем, — тон Мэра с веселого и легкого сменился на обычный, равнодушный. — Впрочем, как и помочь покинуть этот мир заждавшемуся в избавительном учреждении нашему незнакомому другу.

С последним словом Мэр опустил рукоятку рубильника. Раскатистый вопль разнесся по подвалу. Мэр на мгновение останавливался, поднимая рукоятку, то заново опускал её. Минуту длилось исполнение приговора, и по помещению начал разноситься запах гари.

— Я сделал, я сделал! — закричала машина.

Мэр поднял рукоятку и с довольным лицом посмотрел на Бима.

— Ну вот, можешь, когда захочешь. Стоило ли доводить меня до этого? Совсем меня не жалеешь, — Мэр приблизился к Биму и прикрыл нос рукой. — Фу, что за вонь! Это твои сгоревшие платы так воняют или ты обдристался? Но ничего, со всеми бывает.

Погладив машину по грани, хозяин сел на свое излюбленное место и, достав сигарету, закурил.

— На днях я зайду с проверкой в избавительное учреждение. Посмотрим, как ты справляешься в моё отсутствие, а то в последнее время ты каким-то непослушным стал. Совсем от рук отбился. А теперь наша любимая часть представления. Скажи мне, кто ты?