Владимир Шаповалов – Шваркнутый пёс (страница 9)
Ему снова и снова хотелось ускользнуть от тяжёлых раздумий. «Сейчас бы облегчения, как бывает у страждущего бедного, часто находившего утешение на дне стакана. А в чём найдёшь отраду? Когда ты стар и несёшь многолетний груз глупых поступков. Только в водке, не единожды проклятой с перепоя». Думы оживились от воспылавшей радости предвкушения «Пшеничной». Кровь в жилах оживилась. Дойдя, свернул к «душевной лавке», как её называли местные интеллигенты. Здесь она издавна стоит у покрытого слоями краски кованого ещё при царском режиме забора, ограждающего старый парк. Остановившись на пороге, взялся за отшлифованную руками дверную клямку.
«Нет! Завтра будешь жалеть, когда охватит депрессия. Ложку супа не сможешь донести до рта», – остановил он себя, сморщив лицо. Развернулся, сглотнув слюну, побрёл через парк домой. «Надо обо всем рассказать в честном повествовании», – не раз об этом думал. Зашагал смелей, неистово радуясь припомнившейся идее. «Иначе размышления, словно чудовища, насквозь просверлят не только голову, но и печень», – сделал вывод, боясь уйти в запой. Вокруг всё так же виделось унылым, безрадостным. Особенно старые деревья. Их стволы напоминали о былом, о прошедшей войне. На гранитном обелиске бронзой отсвечивали выбитые имена земляков, погибших на полях Отечественной войны с гитлеровцами. Словно церковный иконостас, обрамляемые телом обелиска увесистые, отшлифованные до зеркального блеска плиты, каллиграфично изрытые кириллицей, непробиваемой стеной поднимались ввысь. Среди имён несколько однофамильцев. Федя остановился, тихо произнёс родную фамилию. Разогретый в пути, присел на скамейку, не чувствуя холода, задремал, вобравши голову в плечи, сомкнул веки. Тут подсаживается рядом старый, как век, с автоматом ППШ на перевес, прям дедуган-партизан. Смотрит на имена, выбитые в граните, и спрашивает, не глядя на Фёдора.
– Думаешь получить пулю на фронте – это подвиг? Не-е-ет, брат. Подвиг – это когда воюешь, уничтожаешь врага, а сам целый остаёшься. Вот это искусство, вот это подвиг. Голову высунул в ненужный момент, пулю поймал и всё.
– Знаю я, что такое пуля. Сам в армии служил. Стрелял, что правда только по мишеням, – отвечает Фёдор.
– Да что это за армия, когда только по мишеням, – в сердцах бросил дедуган. Вдруг совсем осох он лицом, став подобно Дон Кихоту на гравюре Ильи Богдеска. Не опуская гордую голову, он вперил любопытно – блаженные, почти плачущие глаза в граниты, держа костлявую руку на плече Фёдора, начал молиться, креститься, неся околесицу. «Господи, хотя бы не попали по обелиску» – то говорит, то стучит по плечу его, то снова причитает. Фёдор уставился в гранит, отяжелел весь, чувствует, как трясётся его плечо, а сделать ничего не может: «Дедушка, дедушка, вы продрогнете и заболеете». Еле-еле разлепил веки. Вот и божье создание, ангелочек участливый. Морг–морг веками, смахивает пелену, не может понять, куда дедуган с автоматом делся.
– Идите домой, – говорит девочка, со скрипичным кофром стоящая подле него. – Простудитесь тут, – протягивает ручонку, – давайте я помогу вам.
– Да, да, дитятко, иду-иду, – сонно мигая отяжелевшими веками, неразборчиво, вымолвил Фёдор. Перед глазами обелиск, угловыми линиями стремящийся в небо. Снова прочитал родную фамилию. В душе затеплилось. Девочка смотрит вслед уходящему старику, ей звучат грустные скрипичные звуки из произведения Моцарта. Старик оборачивается, видит, как глаза ребёнка наполняются слезами, они катятся по детским щёчкам. В тот момент ещё не знал никто, что в её руки через время попадёт дневник бродившего старика. Она и передаст его писателю.
Очнувшись, Фёдор подумал: «Может, вернуться в лавку, выпить, прийти в себя, да помянуть всё-таки? Стой, стой, возьми себя в руки», – снова начал отгонять ставшую опасной для жизни мысль о спиртном. Пересиливая хмелящее желание, двинул дальше, огибая рыжеющую изнутри старую тую. Лицо снова замерло в безрадостной гримасе. Еле переставляя ноги, глухо зашаркал набравшими влаги яловыми сапогами, вспоминая приснившегося дедугана. Аллея двинулась навстречу. Похожие на драные малахаи, будто побитые молью парковые кусты провисали призрачными тенями. Их густо сплетённые тоненькие веточки, словно намокшая шерсть, мрачно высились над лужами талой воды, затянутой тёмным отражением. Изредка каркали всё те же вороны. Мокрые деревья источали свой неповторимый запах, свойственный парковым деревьям. В сторонке, на поляне, россыпью сизоватых листочков проткнули поверхность подснежники, выкинув вверх белые, как снег, бутоны ласковых цветков.
За деревьями шумела мокрая от таяния улица. Высоко в небе стелились перистые облака, тронутые лазурью увядающего заката. Он шёл в своё жилище, постепенно наполняясь воспоминаниями, называя их про себя злоключениями. В сенцах развесил отяжелевшее влагой пальто, развернул на голяшках портянки. В последние годы Фёдор утеплял ноги портянками, так, казалось удобней и проще. Тянуло его к казарменной солдатчине. Хотелось быть бодрым, быстрым и молодым. Но это лишь его желанья, уже не совпадающие с возможностями.
Ужинал ржаными пряниками, сидя в старом кресле. Засахарившийся гречишный мёд цеплял обломком пряника и долго с наслаждением жевал, прихлёбывая чаем. Сгруппировав свои кости, устало уснул.
Не чудились ластоногие зверята, часто сопровождающие в снах, лишь видел себя мальчонкой. Грезились метания в каменных лабиринтах со свечкой в руке. Огонёк её норовил угаснуть. Стараясь не задуть скудное пламя, кривя рот, дышал в сторону. Ускоряясь, шагал вперёд на причудившееся вдалеке свечение. Зацепившись, упал. Бу-товых камней там множество. Бывшая же каменоломня. Не чувствуя боли, судорожно чиркнул спичкой, свет разрезал кромешную тьму, осветил искажённое страхом лицо. Вытаращенные глазёнки будто остекленели. Лишь огонёк в них сверкал, оживляя испуганный взгляд. Неба нет, вокруг камни.
«Мамочка, мама!», – крикнул Федя, шарахнулся в сторону, снова упал, вытянувшись в несуразной, изогнутой в обратную позе.
– Услышал отрывок хриплого стона, очнулся. Заметил, что почти сполз с кресла во сне. Камни, темень, свечка. Это уже снилось единожды. Первый раз в детстве. Тогда его будила мама. «Феденька, проснись. От чего плачешь?» – ласково спросила она. Сон детства оказался вещим. Вспомнил случившееся с ним и его другом Юркой Семикиным. Поводил глазами по фотографиям, висящим на стенах, понял – то был сон. Глотнул остывшей чайной влаги, прокашлялся, прильнул к окну. Лицо Фёдора осветил холодный свет опускавшейся ночи. Соседский дом, повитый лунным светом, напоминал рисунок из детской сказки. Из его окон сочилось тёплое сияние лампочки накаливания. Благостная картина снова повела в дорогу воспоминаний. В раздумьях раскрывались картины не лучшего, что с ним происходило, но оно было частью проживаемой жизни. Заварив свежего напитка, вернулся в глубину любимого кресла, чудившегося ещё тёплым. Конечно же, оно успело остыть. А так хотелось, чтобы теплота не покидала старые предметы его обиталища. Скособочив голову, изучающе посмотрел на струйку пара, благо, что лупа всегда на столе. Дивным образом микроскопичные капельки, составляющие пар, поднимались и растворялись в воздухе. Глубоко вдохнул реющий аромат, осторожно отпил пару глотков. Взял раскрытое письмо сахалинского друга Геннадия, волею судьбы пребывающего в неродной стране. Письмо было длинным, изобиловало ностальгией по прошлому.