Владимир Шаповалов – Шваркнутый пёс (страница 10)

«Негоже предаваться унынию,» – Феде вспомнилась фраза, произнесённая священником ельцинского призыва. Но ведь это же правда. Её сполна прочувствовал уехавший на чужбину друг. Там он ощутил всю тяжесть груза, свалившегося на него и его семью, – заключил Федя. Лишь там смог понять, какую великую потерю понесли все мы. Очарованные вычурными словесами пятнистого лидера, подобно, возвышающемуся зацветшему чертополоху среди пшеничного поля. Экранный был он обаятелен и улыбчив. Захлёбываясь словоблудием, он не давал себя срубить, прячась за красивыми фразами...

В который раз он перечитал, желая снова и снова подпитать несладкие воспоминания, отложил, ставшее с годами затёртым, письмо друга.

Много лет назад Федя отпечатал конверт, ещё хранящий масляный запах краски штемпелей. Впервые прочитав разумно сложенные слова, раскрывающие жизненную ситуацию, приведшую к обрушению надежд, ввели его в состояние апатии, тоски и уныния. Завыть волком он не умел. Заплакать, как ребёнок? Слёзы уже вылились. Лишь сухие мысли, как ветер горячей пустыни, сквозили в мозгу.

Утром поднялся, опередив будильник. Вынул постирушки из машинки, вышел во двор вдохнуть свежего воздуха, порадоваться новому дню, заодно развесить бельё. Строительные стропила, деревянные козлы горбились в тени у каменного забора углами-коленами, торча из-под таявшего снега. Окутанные сыростью, безмолвными тенями стояли, как памятник былому. Когда-то, изготовленные Фёдором для великого дела, по весне напомнили о себе. Но хозяину нынче не до бездушных предметов двора. Им овладели тёплые воспоминания и творческое их осмысление.

Рассвет стремительно захватывал пространства. Было тихо. Капли влаги, подобно вкраплениям горного хрусталя, пересекали двор, провисая цепью на стальной, бельевой проволоке. «Живописно-то как. Прям не хочется сбивать красоту естественную», – любовно подумалось ему. Урчанием мотора тишину улицы нарушил старенький москвичок, рассекавший весенние лужи, оставляя шлейф пара, летящего от горячей выхлопной трубы.

Надышавшись весны, собрал на стол. Хлеб, масло, мёд. Чайник тихо сопел, пока заправлял постель. Стрекотаньем взорвался будильник, издавая звуки, напоминавшие грохочущие в жестяной коробке леденцы монпансье. Федя вздрогнул, затем улыбнулся. Вспомнил, как в детстве мама по воскресеньям давала им с братом по три разноцветных конфетки. Открывала круглую жестяную коробочку, гремя ею, как сейчас этот будильник.

После завтрака освободил свой стол от хлама, уставился в фотографию. Воспоминания, что лезли в голову, были малозначимыми, смешными и не основательными. Сюжеты стали складываться в процессе глубоких раздумий о своём прошлом.

Набив пазухи горохом молочно-восковой спелости, двоюродные братки шли выпасом, примыкающим к крайним домам. Как белки орехи, на ходу трощили стручки гороха, радуясь раннелетнему, зелёному удовольствию. Сидевшие на скамейке девчонки с их школы тоже получили от них по жмене стручков. Миновав центральный въезд в коневодческую бригаду, Толик, свернул в переулок, потащил Федю за собой.

– А давай коней напоим, заодно покатаемся верхом.

– Как без разрешения?

– Да какое там разрешение? Скажем, напоить водили к колодцу. Давай скорей, пока дед спит. Махнули через каменную ограду на территорию бригады. В глубине осанисто стояла скирда соломы, сияющая изнутри палевым колером. Верхом посеревшая от дождей и солнца, напоминала огромный шалаш. Подобные, по форме, только крохотные сооружают для сторожей на бахчевых полях в период созревания. Вспомнив о бахче, Федя сладостно облизал губы, проглотив слюну, будто дыню. Большие вкусные ягоды дедушка часто привозил с поля. Однако мечты о бахчевом рае не отменяли авантюрной идеи брата покататься на лошадях под надуманным предлогом, дескать ведём поить, дескать страждущих жаждой коней. «Но, как без разрешения?, – снова задавался вопросом Федя, пытаясь отвлечь одержимого братца и заманчивым тоном в голосе предложил банальщину.

– А пойдем под скирду, отдохнем. Ему всегда нравилось глядеть в небо. Братец саркастично хмыкнул, косясь глазами.

– Ты что, боишься коней или не хочешь научиться ездить верхом? – спросил, давя на самолюбие. Федя отмолчался, сделав лицо задумчивым. Толик был одним ребёнком в семье. Ему и туфельки новые, «котлетку съешь, и яйцо не забудь, и молочко тёпленькое попей», – всегда совала под нос ему мама. Надменности, порождённой детским эгоизмом, было не занимать.

– Пусть дед отдыхает. Он старый. А мы напоим коней. Нельзя им без воды, – со знанием по-деловому парировал брат и двинулся к незадействованным в работе лошадям, склонившим головы к яслям.

– А зачем тогда прятаться, если доброе дело задумали?, – громко, дабы «вывести на чистую воду» братца, спросил Федя.

– Цсс, – прошипел ужаком братец, втягивая голову в плечи. Федя оглянулся. Его интерес вызвали телега и арба, стоящие под забором. У конюшни, в которой зимуют лошади, под стеной склонились деревянные колёса в железных ободах, лежали несколько оглоблей, поросших чахнущим бурьяном, обвитым жёлтой повиликой. Над всем этим провисали на стене рваные постромки, кожаные уздечки с оголовьями, нуждавшиеся в ремонте. Федя заглянул внутрь. Оттуда тянуло конским помётом и силосом. В низеньких пыльных окошках басисто жужжали огромные мухи. Пригибаясь с явным намерением угнать, пацаны приближались к лошадям. Поодаль, у высокого забора, куда примыкали каменные с деревянным окладом ясли, властно стоял молодой жеребец тёмно-красной масти. Через три стойла от него – несколько пегих кобылиц. Среагировав на чужих, жеребец резко задрал голову, тренькнув натянутой железной защёлкой о кольцо, вбитое в камень. Выражая гнев, выпученные глаза гордо косились.

Толик на правах всезнающего хитреца и любимого внука старшего конюха, их общего деда Гавруши, кинул жеребцу охапку силоса с кучи, пересыпанной ячной соломой. Конь ослабил натяжку цепи. Толик, стряхивая сквашенные коричневато-зелёные кукурузные ошметки с рукавов, заправски, видать, не впервые, шугнул у ясель, схватил за уздечки кобылу с покатой спиной.

– Видел, как он смотрит на тебя, – скороговоркой тренькнул брат.

– Он хочет, чтобы ты пришпорил, – непонятным словом закончил фразу Толик и захихикал, будто зная, чем закончится Федина первая верховая езда. Заправски отстегнул выбранную лошадь, какова смирно стояла, прядя ушами в ожидании команды.

– Конь на обоих смотрит дикими глазищами, – крикнул Федя.

– Не на тебя. Успокойся, не кричи, – парировал брат. Стал всячески нахваливать жеребца. К этой минуте Волчок расслабился, захватывая верхней губой сочный кислый силос, степенно двигал нижней челюстью.

– Волчок понимает, что мы хотим ему свеженькой водички дать, – продолжал «ездить по ушам» Толя.

– А что мы скажем деду, если он узнает, или хуже того поймает нас?

– Да что ты зарядил, как царапанная пластинка на тридцать три оборота. Дед спит, сам видел. Мы успеем напоить и вернуться, если поймает, скажем: кони просили воды.

– Когда ты видел, брехло, чтобы кони прям человечьими голосами просили?, а мы, жалостливые, проходили мимо, услышали конский плач и давай поить и давай поить, – саркастично, с юморком парировал Федя. Не выдержав заданной себе деловой строгости, братец рассмеялся, повторяя слова: «конский плач, конский плач» Ха! Ха!Ха!

Их дед Гавруша жил размеренно. Хотя работал, будучи пенсионером. Но считал моральным правом в обед прикорнуть часик–полтора, укрывши свои кривые ноги посеревшей от давности ватной ⁴строчёнкой, завсегда валявшейся на лежанке. Протапливал, бывало, даже в тёплую погоду кирпичную лежаночку виноградными ветками, чтобы пролечить спину. Старик всегда говорил: «Все болезни от спины. Надо её оберегать». По весне, когда чистил виноград, обрезки собирал в связки, по надобности использовал. Выпив стопку-полторы домашней, влезал на возвышенную, твёрдую, хорошо прогретую лежанку «старыми костями», и поворачивался с бока на бок, кряхтя да приговаривая: «Эх, матушка-стопочка, пошла теплом, родненькая...»

Две войны прошагал – Первую мировую и Великую Отечественную. Тяжкий солдатский груз военного бытия, может и скривились ноги от пеших походов. О военном минувшем свидетельствовали несколько пожелтевших фотографий. На одной – дедушка Гавруша (как ласково называла его Федина бабушка Маня), в ботинках с обмотками, галифе, гимнастёрке, скатка через плечо и трёхлинейка. После войны жил достойно. Трудился, два дома построил. Когда деда не стало, Федя был уже взрослым, лишь тогда обратил внимание на свои ноги, напоминавшие дедовы.

Толик продолжал уговаривать свойственным ему голоском, то ноя, то подсмеиваясь. Федя одолел своё второе я, призывавшее к благоразумию. Понятно, что оно захлебнулось в желании покататься верхом. Вожделение так «плавило мозги», что дыхание в груди притихало. Представил себя сидевшим верхом, как комдив Котовский. Недавно смотрел художественный фильм с одноимённым названием. Поразил своей смелостью герой, хотелось подражать ему. Братец ловко поднялся на ясли, влез верхом на пегую. Сгримасничал, сделав свирепым лицо, крикнул: «Давай скорей!».

Феде, оказавшемуся на спине Волчка, изобразить умное лицо не удалось, так как страх, смешанные чувства и торчащий конский хребет не создавали комфорта. Не так представлял верховую езду, не о том мечтал, стоя внизу.