Владимир Шаповалов – Шваркнутый пёс (страница 12)

Их яркая, рыжей масти корова, да ещё с красной лентой на шее, оттопырив бока, медленно плетётся в хвосте стада.

– Зорька! Зорька! – крикнул Федя. Услышав родной голос, корова ускоряет шаг. Протянутой рукой с куском хлеба Федя приманивает. Приученная к ежедневному ритуалу, корова стремится вперёд.

Поднявшись на ровную дорогу, Зорька мотнула огромной рогатой головой и пустилась в бег. Федя, смеясь, бежит впереди, придавая темп останавливается, прижимается к каменной кладке, уступая дорогу.

Зорька, выпучив мутные глазища, оттопырив хвост, стремглав несётся, сотрясая грузным телом. Подбиваемое ногами огромное вымя болтается из стороны в сторону. Кажется, что вот-вот оторвётся. Зорька заворачивает, ловко перебирая копытами, в открытую калитку, где её встречает мама.

Федя облегчённо бредёт к их длинной широкой лавке у фронтона. По привычке ложится на спину, откидывает руку на вкопанный в землю доминошный столик и замирает. В этот вечер здесь тихо. По общинному обычаю у фронтона вечерами по выходным собираются соседи поиграть в домино, перекинуться анекдотами, шутками. Часто засиживаются до полуночи. Светит подвешенная над столом лампа-переноска. Игроки, норовисто складывая бумажный мундштук в гармошку, закуривают свои «прибои, северы», а кто и «беломор». Пыхтят дымком, стучат доминошными косточками, дружно смеются, прикусывая мундштуки зубами. Их игра сопровождается мало понятными Феде шутками-прибаутками. Он тихо стоит за спиной отца, улыбается, радуясь, что не прогоняет. Отец с нахлобученным на лоб серым с пуговкой картузом смотрит в доминошную книжечку, сложенную из косточек в одной левой, отбирает, размахиваясь, бьёт ею о многострадальный столик, смеётся, радостно оглядывается на сына.

Смеркается. Открывшись ликом небу, Федя лежит на лавке у фронтона, ловит тающие звуки аккордеона. Достаёт коробок спичек, начинает распространённый среди влюблённых детский ритуал «Три спички». Поджигает, ждёт... Горящие головки плавно расходятся в разные стороны. «Эх, не быть мне с Милой», – огорчённо думает он.

Возвращаясь в действительность, будто просыпается. Мимо палисадника проходят соседи, подгоняя домашнюю живность. Пыльной улицей ковыляет утка-мать, за ней утята гурьбой. Натужно гагают гуси. Слышится восторженный лай дворовых собак, встречающих хозяев, где-то ревёт заблудившаяся корова. Плавни постепенно зали-ваются кваканьем лягушачьего хора. Лишь глубокая южная ночь уймёт ночную песню плавневых обитателей. В зарослях балки робко начинает звонкую песню сверчок – зии, зиии, зииии, следом другие залились.

Фёдор смотрит в темнеющую небесную синь, зацепив взглядом летящую к земле звёздочку. Пристально вглядывается: «Кажись двигается»... Напрягает зрение в ожидании чуда. «Может, искусственный спутник?» – вопрошает он в надежде. Наши спутники к тому времени уже бороздили Вселенную. Однако, нет, звездочка висит, словно новогодний огонёк. От созерцательной устали глаза, закрываются, он засыпает. Во сне чувствует, как ластоногие с чёрной шелковистой шерстью зверюшки, напоминающие горностаев, толпятся вокруг него, трогают. Странно, что лапки у них с перепонками и говорят пискляво, повторяя друг перед другом: «Мы всех знаем, по ночам приходим к людям. Это наше село. Живем мы в плавнях, нас много», – говорят человечьим языком. Зверьки гладят Федины руки, касаются волос на голове. От блаженного сна не хочется просыпаться. Руки, отяжелевши, желанно сдаются на милость юрким ластоногим пушистым зверятам. Сквозь сон слышался голос мамы: Федя-а-а!» Подхватившись, устремляется во двор, где под орехом за скромным ужином собирается семья летними вечерами.

Сойка прыгнула с подоконника на кровать. Федя приподнял одеяло, приглашая птицу погреться. Шурша крыльями, она забралась и притихла в ногах...«Дчээ-дчээ пыррь-пыррь» – резко послышалось сквозь сон. Бешено заколотилось сердце. Посучив с испуга ногами, откинул одеяло. Никого не было. За окном слышался крик сойки, залетевшей позавтракать подсолнечными семечками, подсыпанными вчера. С испуга крикнул на неё, всё ещё пребывая под влиянием приснившейся небывальщины:

«Испугала меня. Разбудила, малахольная». Двухметровая полоса земли у задней стены хаты, куда выходило окно детской комнатки, летом часто было открытым. За ним в разросшемся вишняке всегда копошились крылатые друзья, устраивая птичьи галасы и воробьиные драки. После окрика за окном стихло. Тонкие вишнёвые ветки свисали почти до земли. Плоды одичавшей вишни чернели и, усыхая, опадали на землю, укрываясь падающими листьями, формировали мягкий покров, так продолжалось годами.

Как-то мать за ужином предложила срезать разросшийся вишняк, вычистить площадку для гусей или уток. Отец не поддержал, то ли времени не было, то ли просто не хотел. Федя думал: «Зачем там гуси с утками? Будет вонь помёта и голодный крик. Пока за окном поют птички и на брюхе ползают коты в попытке поживиться – уют обеспечен».

На рассвете воскресного дня мать увидела отца, одетого в рабочее, идущего к калитке.

– Куда ты, Василёк? Выходной же.

– По делам, – отрывисто кинул словом в ответ и ушёл.

– Какие могут быть дела в воскресенье, – пару раз с сожалением повторила мама.

– Наверное гешефты с обменом на горячительное, – ответила под нос себе, видимо не желая, чтобы мы слышали. Но Федя уловил краем уха. В глухом помещении с открытой дверью всегда слышно, что делается во дворе. Тихое воскресное утро располагало к блаженству и сну, но Федя не спал. Одним махом прыгнул с кровати и кинулся в кладовую, где слышалась возня. Мама, освежевав и разделав утку и двух курочек, завернула их в марлю, засобиралась на базар пораньше, пока снуют покупатели, приезжающие из близко расположенного областного го рода за свежими и более дешёвыми натуральными продуктами.

– На сторгованные деньги купим осеннюю обувку вам с Мишанькой, – сказала мама. Старшая Надежда училась в школе-интернате областного города и была на государственном обеспечении из-за своего полусиротства. Наш отец не родным был ей. Видели младшие братья свою любимую Надежду не часто, что огорчало их, особенно Федю, порой до слёз. Очень любил он её, воспринимал старшую сестру как свою защитницу. Мишка был любимый у отца, Надя нет, а Федя посредине болтался, как ему казалось.

– Мало птицы осталось у нас. Унесёшь на рынок, а что нам кушать?

Надо заводить маленьких, – крикнул вдогонку Федя. Она остановилась и внятно ответила.

– Яйца для подсадки собираю сынок. Есть упитанная, спокойная курица. Вот начну подкармливать домашними дрожжами. Желание сесть на яйца ускориться, – спокойно сказала сыну мама. Довольно посмотрев в след уходящей матери, принялся управлять домашним хозяйством. Птицы быстро склевали зерно, брошенное им в месте кормёжки. Оставшиеся три утки и гуси съели корм, напились воды, побродили по двору, щипая траву-спорыш, присели на отдых, попрятав головы под крылья. Отец возвернулся со связанными в пучок железными прутьями, поставил в угол, скрылся в хате. День начинался прекрасно. Хорошее настроение всегда тянуло Федю на любимое место. Оттуда, с округлой верхушки погреба, хороший обзор – виден весь двор, улица. С недавних пор он стал представлять себя капитаном всплывающей подводной лодки. К таким фантазиям располагал вид входного ошейка подвала, будто выпрыгивающего из-под земли, как подлодка из морских глубин. Закрывался он двустворчатыми дверьми. Для Феди это представлялось входом в подводную лодку. В общем Федины фантазии часто носили безбрежный характер. Он надевал на голову старую х/бэшную шапку с ушами на шнурках, входящую в комплект рабочей одежды отца. Взбирался на верхушку, стоял или сидел на ней, изображал суровость, кривил лицо в несуразной гримасе, искажая рот, брумчал, что аж слюна летела в разные стороны. Так он всплывал из океанских глубин на воображаемой субмарине. Так было и в этот раз. Управившись с домашним хозяйством, присел на пороге и, услаждаясь, позавтракал сбрызнутым водой куском хлеба, щедро осыпанным сахаром. Солнце медленно отдалялось от горизонта. По небу еле заметно двигались белые тучи. Ничего не предвещало беды, за исключением ночного сна. Подкрепившись, влез на округлую верхушку погреба, осмотрел окрестности и поднял голову к небу. Высоко увидел большое тёмное облако, напоминавшее существо неземного происхождения с разинутым зевом. Оно висело над домом между белых облаков. «Откуда взялась чернота среди белого?» – спросил себя Федя, опустил голову, стряхнул со щёк прилипшие кристаллики сахара и забрумчал губами, изображая подводную лодку. На такой служил их сосед Павка Табакарь. О нём говаривала баба Графуша, сидя вечером на скамейке у их фронтона. Рассказ о сыне-моряке Федя тоже слышал. Эта история запала в его мальчишечью душу. Фёдор вообще рос впечатлительным, любил слушать казавшиеся ему загадочными истории о геройских людях, попадающих в трудные ситуации. Нравилось ему, как путешественники выбираются из какой-нибудь западни. Все переживаемое естественно отражалось на формировании личности. На пороге появился Мишаня. Завидев Федю наверху, полез к нему по грубо оштукатуренному ошейку.

– Стой, глуподырый₅, не лезь сюда, а то полетишь. Вон с неба смотрит на тебя драконистый чёрт, он проглотит, если ты будешь лезть сюда.