Владимир Шаповалов – Шваркнутый пёс (страница 11)
– Ох костяки, – заёрзал Федя, корпя от боли в промежности, однако назад возврата не было. Конь шагал за кобылицей, ушедшей вперёд на десяток метров.
4Строчёнка - обычный ватник верхняя стёганая одежда.
Ища задницей удобное место, Федя сдвинулся на поясницу. На повороте в переулок Толя, по-командирски скривив голову вбок, крикнул: «Ну-ка скорей, чтобы дед не поймал, пришпорь пятками!». Федя ударил, что было силы, куда доставали детские ноги. Волчок перешёл на конский бег. Полулежавший с поводком в руках Федя запрыгал на спине, как плохо привязанный мешок с половой, пытался удержаться, прижавшись коленками к спине. Выбежав со двора, Волчок взбрыкнул. Да так мощно, что наездник, сделав воздушное сальто через конскую голову, приземлился на задницу. Жеребец застопорился, нависая головой над сброшенным. Подхватившийся с горяча на ноги Федя не смог распрямиться. Остался стоять буквой «Г». От ушиба копчика сбилось дыхание. «Э-э-э-э-э», – горловым двухголосием захрипел от боли пытаясь разогнуться. И тут, будто с неба, свалился дед на их головы. С конским хлыстом в руке подбежал к кобылице, стащил Толика и как полоснет его через спину.
– Ой-ой-ой, – закричал тот сквозь слёзы, – за что? Мы хотели напоить, – пискляво протяжным голоском прокричал братец.
– Эгэ-ть мать вашу, я вам дам поить! Я покажу вам Гришку Мелехова, – Дед крикнул будто агитатор со сцены сельского клуба. В то время в кинотеатре шел фильм «Тихий дон». Потому все разговоры средь народа вертелись вокруг знаменитых имён.
– Поить коней?! Я вам покажу и Тихий Дон и Гришку, вашу мать! Феде, казалось, слова деда Гавруши вибрировали, как в амфитеатре, летя по переулку, неслись куда-то вдаль. К месту разборки бежала, как могла, бабушка Маня, сопровождая бег женским писклявым криком в адрес деда.
«Ирод кривоногий, угомонись, тоже мне – Пантелей нашёлся. Может ещё серьгу подвяжешь и пойдёшь хлестать всех подряд? Что ж ты стегаешь внуков, как ленивых кобыл на замесе глины». Её фразы улетали в небеса писклявыми отрывками, бились о каменные заборы, летели вверх, вниз на плавни и глохли в камышах.
Выпучивши глаза, дед почесал за ухом брунчатым, засаленным древком батога. Неуклюже затоптался на месте, скрутил голову, подняв вверх ухо, и замер, будто слушал небо. Толя тем временем перепрыгнув через каменную ограду дедовой усадьбы, скрылся с глаз. Светло-гнедая и жеребец Волчок стояли, прядя ушами, голова в голову, словно шептались. Дед перехватил конский хлыст в другую руку, сделал несколько шагов к скрипящему, полусогнутому Феде, решившему, что его, как пострадавшего, минует конский хлыст.
– Ах вашу, туды-т вашу, – заводя себя злобой, дед резко замахнулся, хлыст свистнул мгновенно, стеганув по спине. Федя незнамо какими усилиями резво распрямился. Как ошпареный, отскочил от деда, ойкая в ответ.
«Боже мой, боже», – плача запричитала бабушка. Федя жалобно кинул взгляд в сторону спасительницы. Она подошла к внуку, обняла, прикрывая собой от деда. Погладив голову, спросила: «Зачем полезли на коней? Они же колхозные, их нельзя трогать. Да и покалечиться могли. Волчок же дурной, мало объезженный». Её жалобный голос звучал как набожная молитва. Серые влажные глаза, окружённые старческой сеткой морщин, выражали страдание и успокоение. Морщинистые, в коричневых пятнах натруженные руки нежно приголубили голову внука, прижали к себе. Уткнувшись носом в бабушкин фартук, Федя унюхал запах свежеиспечённого домашнего хлеба.
«Идём, попьёте с Толей молочка с хлебом», – с теплотой проговорила бабушка. – Где этот ирод бегает? – сменила тон бабушка. Это он тебя повёл в бригаду? Я знаю, он любит шкодничать и других подговаривать». У Феди снова навернулись слёзы. Обнявшись, внук с бабой, будто богоматерь с покрытой головой и младенцем пошли к дому. Выглядело это театрально. Бабушка всегда носила платок. Дед кинул взгляд вслед, громко засопел в обе ноздри.
После бесславного катания на лошадях двоюродные братья отдалились на время. Федя, предавшись домашним заботам, искренне возжелал делать что-то доброе и полезное.
На изрытой дождевыми балками пологой возвышенности, утопая в зелени орешников и фруктовых деревьев, вьётся улица Набережная. Пахнущий пылью воздух летом перебивает сладкий аромат абрикос и плавневой растительности. Под камышовыми и черепичными крышами незатейливые, белостенные домики, украшенные простенькими пилястрами. Село, основанное оседлыми казаками Бугогардовской паланки, жило обыденной жизнью. Вокруг усадеб сложенные дедами каменные заборы. В летний день они вбирают солнечный жар, по вечерам источают тепло. Прохладными вечерами, когда небесная прохлада опускается на землю, уличная детвора обожает кучковаться, рассевшись на тёплых верховых камнях. Вдалеке за пастельно-коричневым морем зацветших камышей безмолвно уплывают воды реки. Её нижнее течение спокойное, глубокое. На крутом изгибе река расширяется, местами нахлёстывая на край мутноватой водицей. Весной в этом месте берег на короткое время скрывается под водой. И просторы непроходимых плавней заливает большая вода. Майским солнцем прогреваемое мелководье становится великой благодатью для всего проснувшегося от зимней дремоты. Здесь неспешно виляют плавниками краснопёрки, тарани, линьки, зарождая новую жизнь. Нерестясь, бултыхаются огромные карпы, под утопшими корнями рогозы таятся щуки. В непролазных чащах поют и гнездятся уймища птиц, множатся лягушки, водяные ужи, ондатры и прочие влаголюбивые обитатели. Природа в эту пору благоволит всему живому. Глядишь вдаль и восхищаешься, как солнце катится к горизонту, объединяется с широко распахнутым на небосводе облаком. Алым колером заливается кругозор, обагрив пушистые соцветья камышей. С младенчества сжившийся со всем этим природным богатством, привыкший ко всему окружающему подрастающий Федя наблюдает макромир в железной бочке с дождевой водой, пристально смотрит на десятки личинок, держащихся за поверхностную плёнку застоявшейся тёплой воды. Личинки ныряют, вихляя туловищами, передвигаются, снова цепляются волосками за поверхность. Мысленно представив, сколько таких личинок в плавнях, если в домашней бочке их так много. Вспомнил, как с младшим братиком Мишаткой пошли дому, заблудились в камышах, как искусали проклятые комары. В памяти он воссоздал картину, как пробирались и плакали от страха, что не смогут выйти, а ведь на дворе вечерело. Когда вышли на зримый простор, так и отлегла от сердца тяжесть. Послышались сухие щелчки кнута, полетели по плавням свист и крики намаявшегося за день пастуха.
– Э-э-э – угрожающе кричит пастух, дрожащим свистом даёт сигнал оторвавшейся от стада животине.
– Гов-гов ку-уда пошла, рыжая бестия-а-а, – снова свистит со всего духу, не имея сил бежать, чтобы завернуть. Сухо заскрипевший колодезный журавль известил о подходе людского стада. Гурт вразнобой отзывается мычаниями, устремляется к водопою.
– Беги, Феденька, навстречу Зорьке. Хлеба не забудь, – на ходу кинула фразу мама и скрылась в дверях сарая, построенного под одной крышей с хатой. По узкому переулку, стремглав семеня босыми ногами, Федя понёсся вниз встречать корову. Сквозь шумящий в ушах ветерок мелодично льются звуки аккордеона – это его однокласс-ница Мила репетирует пьеску. Улыбчивая, всегда радостная, она очень нравится Феде. При встрече он выражает ей симпатии, стесняясь, опускает глаза. Иногда несёт её портфель из школы.
Поодаль от колодца из камышовой чащи, серой узкой лентой вьётся протока, именуемая гирлом, постепенно сужаясь, словно хвост ужа, тянется протока почти к огородам, рассекая острием солончаковую почву. С высоты же, поигрывая водной зыбью, она извивается, напоминая уползающего к реке удава. Расширяясь, скрывается в камышах. Вынырнув из плавневых зарослей, лениво плывёт по гирлу рыбацкий каяк, он утыкается в мягкий бережок, скреплённый корнями солончака. Хозяин его, известный в округе рыбак, хромой дед Анисим. Неспешно выкидывая на берег снасти, выбирается на твердь. Припадая на ногу, устало сгружает рыбацкие снасти на берег.
Он – инвалид войны. В селе его звали Аниська. Когда он выпивал с мужиками водки, то становился весёлым, потешным, в такие моменты дети ходили за ним по улице и дразнили. Не обращая внимания на потехи детворы, Аниська улыбался, качаясь, ковылял домой.
Железным звоном брякнуло грузило журавля, отдавши тряску двухведёрной деревянной бадье, скреплённой железными шинами. Затанцевала бадейка над широким жерлом колодца, плеснув через край водой. Серебряными гроздьями стремится вода в утробу, издавая хлюпающую, акустическую какофонию. Федя подбегает, чтобы заглянуть в колодец. Его глаза чарует бархатистая изумрудь, опутавшая столетнюю колодезную кладку. Её цвет и блеск напоминают поросший мховым бархатом сказочный лес. Неприветливый, грубый дед Никита отстраняет мальца. Плюёт в мускулистый кулак, налегает животом на колодезное перила, кряхтя, притягивает бадью крючковатой кистью. Вода бежит по скоробленному от влаги и солнца деревянному окладу, льётся на дно выдолбленного предками каменного корыта, играет по ракушечным вымоинам, струится в дальний угол, круговоротит, пузырится. Широкогрудый бык, не церемонясь, подходит к корыту, окунает чёрную морду и жадно смокает воду, пяля глазища, трётся своей огромной шеей о край каменного корыта. Робко подступают коровы к водопою. Сверху слышатся звонкие голоса хозяек, зовущих кормилиц: «Нюрка! Нюрка!...». «Машутка, Машутка, Ма-шутка», – связно подпевает другой голосок. Другие животины, минуя водопой, устремляются вверх на родной голос. Напасшиеся коровы, сопя, взбираются по косогору протоптанными дорожками.