Владимир Шаповалов – Шваркнутый пёс (страница 8)

– Прекрати выдумывать небылицы. Крутанувшись на носочках, как на пуантах, Нина убежала в дом, где было свежо и прохладно. Упала на кровать и уснула от усталости

и жары. Ей привиделись колхозные парники. Те, что приходилось с матерью поливать ранней весной. Неизвестно сколько прошло времени, как в доме открылась дверь, послышался громкий голос.

– Нина, вставай, иди в тутовник, – крикнула мать, оставив открытую дверь. Со двора доносились тихие звуки природы; жужжали пчелы, пели птицы, умиротворённо переговаривались между собой насытившиеся утки.

«У меня каникулы. Я даже во сне работу вижу», – грустно рассуждала Нина. В мае высаживали окрепшие ростки табака, а в июле-августе начинали сбор листьев. Этим занимались женщины. Нину-школьницу также привлекали к сбору табачных листьев. Шла неохотно. Надо было вставать очень рано, в четыре, полпятого утра. Нина лю- била рассвет, когда лучики скользили по полям, на неё вихрем налетало настроение. Выражалось оно, как всегда, в песнях. Её красивый, волнующий голос звучал в одном куплете нежно, в другом доводил женщин до слёз, но чаще пела весело. Её пение очень нравилось сельским труженицам, успевшим военного лихолетья хлебнуть и счастливыми побыть. Выглядело так, будто Нина врастает корнями в сельскую жизнь, как хотелось её родителям. Нина же втайне мечтала

о другой жизни, а, окончив школу, поступила в институт. Её романтический порыв часто выражался в непомерной самостоятельности, внутренней свободе и стремлении к новому, казавшемуся счастливым. Ночь была бессонной. Всё думал о ней – Нине.

«И зачем я ушёл, почему не продолжил разговор? – укорял себя Фёдор. Вспомнив её: «Мы ещё встретимся» – он решил идти утром в

тутовник. «Она тоже ждёт меня» – и успокоил себя. Утром пошёл к тутовнику. Нина уже рвала листья. Увидев Фёдора, улыбнулась:

– Я вас ждала. Облегчите мой труд. Включайтесь в работу.

– С удовольствием, – ответил Фёдор. Встречи стали ежедневными. Фёдор почувствовал в Нине существо близкое, будто давно знакомое. Каждый день его встречали умные, приветливые глаза. Такие глаза он видел в детстве – глаза мамы. Обрывая листья, они подолгу беседовали, и подолгу молчали. Не признавались друг другу в любви и скрывали её. Фёдор продлил свой отдых до двух недель, желая продолжить встречи с Ниной.

«В знак благодарности за оказанную мне помощь приглашаю вас на обед, оцените мои кулинарные способности», – улыбаясь, сказала Нина.

Его встретила мама Нины, доброжелательная, обаятельная женщина, как и её дочь.

В день отъезда Фёдора они расстались, как старые знакомые. Жизнь пошла своим чередом. Работа в редакции, командировки с фотокамерой на перевес. Но воспоминания о Нине оставались в нём, как отражающийся в окне силуэт. Она была в его душе. Сердце рвалось к ней.

Наступила поздняя осень. Фёдор уезжает в Киев, зная единственные её координаты – литературный институт.

– Нина, – позвал он, увидев её в гурьбе студентов, весело выбежавших из стен института.

– Вы? Какими путями?

– В командировке и решил навестить вас, нельзя же забывать старых знакомых.

– Вы похудели, говорит Нина, – вы болели? Он промолчал.

– Тогда летом, вы были воодушевлены, очень интересны, и, признаюсь, я даже увлеклась вами. Почему-то часто после нашей разлуки вы приходили мне на память... Что случилось? Вы болели? Он чувствовал, что в реке его жизни происходит что-то необыкновенное и важное.

– Почему вы молчите? Вы болели? Где вы остановились? – спросила Нина.

– В гостинице.

Он пригласил её на чашку кофе.

– Нина, нам нельзя жить друг без друга. В тутовнике я наблюдал за вами. Ведь вы тоже небезразличны ко мне. Свои чувства прятали в ухмылке, в улыбке... Я не ошибся? Глаза её изучающе посмотрели на него. Она заплакала. Это были слёзы радости, счастья. Наконец она взяла себя в руки, бросилась ему на шею и прошептала: «Я люблю тебя, Феденька. Слышишь? Люблю!» Фёдор обнял её. Она прижалась лицом к его груди. Целуя её лицо, руки, он признался ей в своей любви. Он любил её нежно, глубоко, боясьутерять. Всё чаще и чаще вечерами Фёдором овладевают воспоминания, счастливые и горькие. «Наконец наступил их долгожданный день. Окрылённые счастьем, они переступили порог ЗАГСа. Фёдор был несказанно рад рождению дочери.

Старик, сгорбившись, опустил мосластые руки на колени. Жилистая шея, седая щетина выдавали в нём уставшего от долгой жизни человека. Груз прожитых лет и мучительных раздумий отпечатался на лице грубыми морщинами, тяжёлым слезящимся взглядом. «Как же я мог, как посмел не помочь?» – повторяя, корил себя. «Если бы отец сейчас был жив, я всё для него сделал бы, всё!», – известные в народе признания припозднившихся с добротой детей запрудили его чувства и окончательно вывели из равновесия. Он не мог сдержать вырывавшееся из горла рыдание. Спазма рысьей хваткой сжала глотку. Облик его исказился в безмолвной гримасе ужаса, подобно лицу на картине Эдварда Мунка. Скрываясь от прохожих, он склонил голову к коленям и дал волю рыданиям. Проходившая мимо женщина свернула к нему.

– Вам помочь?

– Спасибо, я справлюсь, – пискляво от перехватившего в спазме горла ответил Фёдор. Встал, издавая вырывавшиеся из утробы стенящие звуки, направился домой, на ходу вытирая смятым платочком глаза. Старость заметно ослабила его прежнюю волю.

«Что тогда двигало мною, молодым парнишкой? Что? Помутнение сознания, безответственность, излишняя самоуверенность? Где была доброта в этот момент?» – он снова и снова терзался вопросами и неведал ответа своим бессердечным действиям. Давно осознал глупость своих обид. Прошедшие годы и настигшее одиночество распахнули перед ним прошлую жизнь с иного ракурса. После кончины отца множество раз Федя вспоминал роковой эпизод с чаем, но не пускал на свой порог осознания греха. Глубоким выдохом оттеснял грустные мысли и, окунаясь в пучину текущих жизненных перипетий, забывал. Чтобы найти ответ, надо было прийти к старости. На себе почувствовать одиночество, мощь разрушающих тело сил.

Иной раз, ставя себя на место отца, Фёдор тихо ужасался, пытался откреститься, но нет – тяжёлая мысль сидела в подкорке мозга, сверля сознание. Всё чаще посещала мысль, что рано или поздно придётся облегчить душу и рассказать постыдную, ужасную тайну.

Измотанный терзаниями, он брёл в свой угол. На ходу заглядывал во дворы. Вон молчаливый Иван Глушков стучит кувалдой в торец подмокшего, покосившегося столбца, призванного держать забор. В следующем хлопнула дверью погреба в поперёк двора хромает Лизка Мулер в скосившемся чепчике. В мисочке несёт квашеную капусту с огурцами.

«Всё бродишь, Федька, и ног тебе не жалко?», – краснея под самый чепчик, с укором кричит Лизка на ходу и скрывается в веранде.

«Вот старая учительница истории Галина Петровна встречает весну, подкапывает корни засохшим верхом хризантем. Учительница такая древняя, не спроста она историк, – мысленно говорит себе.

Проходя мимо строя древних акаций, век тут живущих, остановился передохнуть, глядя вверх сквозь изреженные годами кроны: «вот и их век заканчивается». Перевел глаза на стремящиеся в небо молодые тополя у дороги, «посажены умело. В их быстро набирающей мощи видна людская забота. Видимо, должны будут постепенно сменить на зеленом посту столетние поредевшие в кронах неказистые акации. Но ведь тополь не долговечен...» Мелькавшее между тучными белыми облаками солнце то и дело зажигало серебром весенние ручьи. Бегущая с возвышенности вниз к плавням вода омывает ракушечные камни, окаймляющие тротуар, подмывает таящие снежные сугробы. С веток изредка падают крупные капли воды, словно свинцом пронизывая ночью опустившийся на тёмные сугробы мягкий, белый снежок. Местами копится водянисто снежная жижа. Всё оживает, радуется отступившим под напором тепла, улетевшим в холодную высь морозам. Но Фёдор не мог проникнуться душевной отрадой.

Осматриваясь, пошёл по тротуару, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, словно робот. В какой-то момент стало казаться, что это не он идёт, а силуэты деревьев медленно двигаются навстречу. Кажется, передвигаются домики с густо оплетёнными виноградной лозой верандами. Сквозь голые кусты и стволы деревьев замерцала в его глазах центральная дорога с проезжающими машинами, идущими в разные стороны людьми, перебегающими дорогу кошками, порхающими воробьями. Бегущая навстречу кудлатая собачка, сторонясь, испуганно поглядывает на серую фигуру Фёдора. Всё вокруг двигается, будто сплетённое невидимой тканью. «Мимо идущая улица», – подметил Федя. Иронично ухмыльнулся своей фантазии, потирая небритое лицо. Давно не ловчил у своего крученого подбородка бритвенным станком. Да и всё равно ему было, как выглядит. Сорвалась с ветки, низко полетела поперёк ворона, разрывая карканьем уличные звуки. В какой-то момент показалось, что улица вслед улетающей вороне завертелась, как театральная сцена с декорациями. Сардонически он скривил в улыбке рот, уразумев анекдотичность своих видений и мыслей. В последнее время менялось настроение, иногда хотелось иронически смеяться, как в этот момент. А порою плакать. Природные краски не казались такими живописными. Голые деревья грезились неприглядными и даже уродливыми, в зимних позах неказисто топорщились, кромсая бело-облачное небо. Снежно-водная жижа дремуча, безжизненна. Поодаль, у стремнины талой воды, копошатся воробьи, топыря крылышки, дробно бьют ими по играющей бликами водице. Чистят клювами перья, задираются, звонко чирикают. Федя остановился, уставившись на весеннюю сценку: «Им, беззаботным, радостно и хорошо». Сколько жизненных дорог прошёл, а оказался у обочины времени вопреки романтическим мечтаниям. Глупостью –романтику иначе не назовёшь. О многом принимался жалеть, съедал себя, негодовал на ошибки. Хотя и не все они приводили к роковым последствиям, но несколько раз круто меняли жизненную дорогу. Порою на все девяносто градусов. С ним страдали и его близкие. «Могла ли сложиться иная жизнь, в блаженстве, без терзаний?» – вопрошал себя.