Владимир Шаповалов – Шваркнутый пёс (страница 7)
Опалённый бездушным, холодным взглядом своего отпрыска, отец медленно повернул голову к стене, пряча наполняющиеся слезами глаза. Но этого Федя видеть не
хотел. Решительно выскочил во двор. Хлопнув калиткой и, удаляясь скорым шагом по улице, несколько раз, словно заучивая, повторил себе под нос: «Я спешу на работу, нет у меня времени чаи гонять...». Не знал он в тот момент, что видел отца живым в последний раз.
Ему захотелось удалить с головы тяжкие раздумья, переключить мозг на что-то прекрасное, доброе, светлое. Вспомнилась поездка на хутор. Насытившись ночами настигавшей бессонницей, он решительно собрал рюкзак.
«Уеду к родственникам в село», и точно ветром сдуло с арендованной им квартиры добротного каменного дома, где он пытался проломить стену одиночества.
Многозвучно, с переливами пропищали складные двери современного по тем временам ПАЗика, и сельские пенсионерки-домохозяйки с пустыми кошёлками, с наторгованными скудными рубликами, увязанными в платочки, ручейками растеклись по селу. Федя последним спрыгнул со ступеньки, вдохнул полную грудь, предвкушая радость встречи, направился по сельской улочке к дому родственников. На скрип калитки старый пёс, лежащий посреди двора, буркнул и уронил голову на передние лапы.
«Или пёс окончательно постаревший, или шибко мудрый, знающий их собачью психологию; одна залает впустую – остальные подхватят всерьез», – подумал Федя. Пёс водил глазами, поглядывая на старого знакомого. Во дворе садило зацветшими бархатцами. Гость глубоко вдохнул и закрыл глаза от пьянящего удовольствия. Двери в дом подпирала осиновая палка. Это был знак; дома никого нет. Бросив свой рюкзак на старую, чуть ли не турецких времён крашеную перекрашенную оттоманку, вышел в огород. Следуя сквозь грядки, с лёгким сердцем и походкой пошёл в поля навстречу ветру. Дул юго-западный, частенько приносивший дождь. Село осталось за спиной. Перед глазами во всю ширь открылись картины, напоминающие оазис детства со всевозможными оттенками зелёного, утверждающего жизнь на земле. Тут и вьющийся горох с нежно-сладкими, сочными листочками, шершавые ростки подсолнуха ровными рядами, чуть поодаль, величаво качала разлапистыми листьями кукуруза. Полевой, утоптанной дорогой, вдыхая ароматы, шагал Федя, а вместе с ним парили незвучные нотки счастья, беззаботности и свободы. Низиной за кукурузным полем стеной стоял вросший в землю тутовник. Посажен был, как говорили, давным-давно. Однако Федя знал, что высадили его на неудобьях1 сразу после войны. Верхушки
деревьев садоводы предусмотрительно срезали для формирования кроны вширь, потому тутовник походил на длинную зелёную баржу, утюжащую буераки. По мере приближения из тутовой чащи всё отчётливей и сильнее слышалось отчаянное пение. Милый девичий голос, подхватываемый ветром, летал по тутовнику как невидимая певчая птичка. Отрывки слов уносило вдаль, что сеяло в его поэтической душе, как ему казалось, лёгкую меланхолию.
В раскинувшейся кроне дерева средь шелестящей зелени Федя заметил мелькнувшие длинные волосы. Подхватываемые ветром пряди волос кружились и трепетали, словно чернокрылые бабочки-пеструшки. Тяжёлый подол голубого сатинового сарафана болтало из стороны в сторону, напоминая морское волнение. Стать с черноволосой головой исчезала, вновь появлялась из кучерявых – зеленью воронённых листьев. Девичьи руки ловко засовывали пучки содранных листьев в большой полотняный мешок и снова терялись в лиственной гуще. Подойдя ближе, Федя расслышал слова ее песни:
Он свернул с дороги к тутовнику. Ему хотелось увидеть женскую особь, вдохновенно поющую известную песню о Валентине Терешкой.
1Неудобья – непригодная для посевов, лугов земля.
Услышав хруст сухих веток, сборщица листьев вздрогнула, резко повернулась, окинув взглядом незнакомца. Федя остолбенел. Неприкрыто чистые, как неведение, полные звуки песни птиц и голос девушки, раздававшиеся на всю тутовниковую чащу, пронизывали её. Он осознал, что птичий свист в роще и пение соответствовало свежести и юности девушки. Поначалу оробевши, она смотрела, не отводя глаз. Из её сжатых в кулачки рук торчали зелёные листья. Карие глаза мило сверкали мятежностью. Федя почувствовал виноватость, сгримасничал оттого, что испугал незнакомку. Перед ним стоял идеал красоты.
Очарование её стати было поразительным. Сравнимым с восхитительной, ярко-красной розой.
– И как вы, столь чарующая хрупкость, намерены тащить наполненный мешок, – хотел было спросить, но произнёс другое.
– Как тебя зовут?
– Нина, – расхрабрившись, сказала девушка, впихнула листья в мешок, выпрямилась, оглядывая с головы до ног незнакомца. Он повёл глазами по её пунцовеющему лицу.
– Красиво поёшь! – возвышенно и благожелательно сказал он, боясь отпугнуть своим вторжением в личное.
– А ты кто такой? Раньше я не видела тебя в нашем селе, к кому-то приехал на лето? – приходя в себя, высокомерно и дерзко спросила она и, не дав ответить, продолжила:
– Для городских лето у нас – ух как привлекательное! А для селян работы много, только успевай... Её горделивая поза и надменно произнесённая речь тут же утвердили в ней хозяйку здешних мест.
– Не впервой я тут. Поселился у Яши. Бывал и раньше у них, но по полям не ходил; всё под виноградным навесом сиживал. Хоть и далёкие мы родственники, но семья их гостеприимная и добродушная. Они бывали у нас в городе, теперь вот я нашёл время заглянуть. Конечно не без приглашения, – стараясь околдовать сельскую девушку повествовательно, чуть ли, не переходя на стихотворный слог, известил Федя.
– Ааа, Яша-электросварщик... Он человек отзывчивый, добродушный. Его все знают.
– А ты кто такой?
– По воспитанию я сельский. По наклонностям – неугомонный творческий работник. Не впервой я тут.
– А вы работаете, учитесь?
– Учусь, студентка Киевского литературного института.
– Факультет?
– Журналистика.
– О! Мы коллеги. На каком курсе?
– Пятом, выпускном.
– Чем же вас привлекла журналистика?
– Ладно, мне некогда рассусоливать с тобой, меня ждут голодные хробаки, – делано отвернулась и не спеша взялась обрывать листья, ожидая продолжения разговора...
– Кто они – хробаки? Почему голодные?
– Так я называю мерзких сереньких червячков тутового шелкопряда, они всегда голодные, – смеясь, ответила Нина.
– Так вы за большую работу взялись, – восхищённо прокомментировал Федя.
– В жизни не бралась бы, так родители заставили. Не могу видеть этих червей. Мне ненавистен их запах непонятного содержания.
– Как вас зовут?
– Фёдор.
– Так вы журналист? – спросила она.
– Я фотокорреспондент. С фотокамерой нахожусь в самой гуще жизни трудового народа, и тех, кто даёт стране шёлк, выращивая червяков. Полезный, необходимый труд. Согласитесь?
– Ладно, ещё встретимся, – прокричала сквозь ветер Нина. Её слова тонули в общем шелесте деревьев, куда враз нырнула она, будто укрылась не то от неудобных вопросов, не то от налетевшего порыва ветра. С новой силой она приступила к обдиранию листьев, неистово дергая ветку за веткой. Он помолчал, глядя на загорелые икры её ног, повернулся и пошёл к другому дереву есть шелковицу. Ягоды манили сладостью и необычным вкусом. Выбирая самые спелые, не заметил, как юная красота ушла.
Выйдя на полевую дорогу, увидел вдалеке навьюченный на хрупкие плечи уходящий ногами мешок. Он пожалел об её уходе. «Надо было не шелковицу есть, а разговор продолжить», – с укором подумалось ему. Вздохнул с сожалением, двинулся в противоположном направлении. Из-за продольной скирды показались крайние дома
соседнего села. Дальше идти расхотелось. Федя упал на рассыпанную у места выборки мягкую соломенную перину, закрыл глаза, не переставая думать о юной красавице. Что-то таинственное и важное происходило в его сознании. Ему хотелось побежать за Ниной. Снова любоваться красотой. Слушать её мягко льющийся, тёплый голос.
«Неоспоримая правда, – думал он, – у любви тайна великая».
Тем временем Нина затащила широченный мешок в сарай, где размещались полки с шелкопрядами. 2Хробаки затихли. Казалось, что уставились на неё. Значительно выросшие, они висели на голых ветвях, испуская неприятный запах.
– Фу! Как вы меня замучили, – отвратно запустила словами в сторону стеллажей. Тут же взялась разбрасывать охапками листья, медленно выползая из-под завалов шелкопряды шуршали, грызя и устраиваясь на листьях. С новой силой задвигали своими малюсенькими челюстями. Мирные звуки поедания листьев наполнили сарай. Нина замерла, слушая уникальные для человеческого уха звуки. Хруст, из-даваемый её питомцами, можно было слушать долго, размышляя о земле и её естественных обитателях. Отвращала их прожорливость и вонь.
– Мама, сколько они могут жрать? Зачем вы взяли домой этих гусениц? Я устала носить им листья, – недовольно выразила эмоции Нина.
– У меня каникулы, а я вместо отдыха червей кормлю!
– Платье новое хочешь? Туфельки новые хочешь? – раздражённо парировала мать.
– Месяц труда, и будешь иметь обновки к институту, – сменив тон на добрый, уходя в растительные дебри их большого огорода.
2Хробак – червь, червяк, глист.
– Мамика, меня уже не хватает для этих обжор. Когда я захожу в сарай, мне кажется, они смотрят мне в руки, вот-вот прыгнут и начнут грызть меня. В ответ мама рассмеялась.