Владимир Шаповалов – Шваркнутый пёс (страница 5)

губками смахивала на вакханку, – отметил на бегу своим отточенным армейским взглядом. Удивительным образом сгримасничав, продавщица сделала из личика вопросительный знак и неистово кинулась за вбежавшим. В полутёмной подсобке он встретил её с блаженным лицом и протянутыми руки.

– У кассы кинотеатра сказали, что в дежурном магазине есть греческие апельсины, – не опуская рук, шёпотом промолвил влетевший, сдерживая вырывавшиеся из горла хрипы.

– Какие апельсины? – выровняв лицо, заговорила пухлогубая.

– Тише, тише, – зашипел он, подобно сказочному ужаку, протягивая к ней ладони, словно к принцессе. Вакханка, глянув на краснеющие, горячие ладони, ощутила в теле истому, и, словно провалившись в гипноз, в ответ прошептала:

– У нас с прошлого Нового года их не было, – при этом благосклонно поглядывала на тянущиеся, крепкие от верчения на армейской перекладине ладони. В этот момент она была прехорошенькой. Видимо ей не приходилось встречать молодца, чуть не падающего на колени и так неистово тянущегося к ней, как к богине.

– Да, что там! Вы сама подобно персику, и апельсин уже не нужен. В подсобку из торгового зала долетели голоса гнавшихся парней. Он схватил её за плечи и, закрыв её рот своими губами, начал целовать. В каком-то итальянском фильме он видел такое, и тут же повторил приём.

– Что вы творите, – оторвавшись, прошептала обслюнявленными

пышными губами продавщица. – Какие апельсины и при чём тут персики? – подыгрывая улыбкой, закончила фразу.

– Я только что спас девушку у кинотеатра, – суетливо зашептал он. И высокопарно продолжил, выдумывая очередную фантазию, пребывая в довольно диковинном состоянии. Вдогонку с благодарностью она крикнула, что я заслуживаю поцелуя, и могу его получить в вашем магазине от красивой девушки.

– Мне угрожает опасность. Выпустите меня через потайную дверь подсобки. Я вам буду благодарен всю оставшуюся жизнь, если мне, конечно, суждено дальнейшее пребывание на этом свете. Но, ежели они посекут мне рот своими кастетами, выбьют зубы или даже убьют, мы никогда больше не увидимся, а уж за поцелуй и не говорю, – сделав трагичную рожу в продолжение сказанного.

– Вы нахальный дурак или дурашливый нахал, – прошептала красавица, вызывающе потянув шею вперёд. Затем вздёрнула нос, медленно заправила под косынку выпавший клок длинных чёрных волос. Перейдя на «ты», вдруг прошептала:

– Я же тебя узнала, мы учились в одной школе. Ты в местной районке печатал свои фотографии о школьной жизни. Тебя все знали тогда.

– По поводу нахал, пожалуй, второе, а про фотографии в газете –да, было дело, но сейчас другая ситуация, – ответил Федя.

– Как тебя зовут, дурашливый молодчага, я запамятовала, пока ты в армии служил. Я, Валентина, и мне надо работать, почти по-змеиному прошипела вакханка. Откинула запорный крючок, и половинка двери открылась.

– Выметайся, здесь посторонним нельзя, мне влетит. Он бесшумно, как мышонок из норки, выскользнул и оказался на заднем дворе магазина. Выскочивши с темноты на свет, подобно упавшему с Луны и ретируясь шагами, напоминавшими спортивную ходьбу, Федя оглянулся и заметил, что за ним ускоренно зашагал милиционер. Придерживая фуражку, блюститель перешёл на бег. Федя, чётко понимая, что в редакции партийной газеты не должны узнать о приключениях их будущего сотрудника, а ситуация обретает криминальный оборот, рванул вперёд, что было силы. Бегом направившись в светившийся томным светом зашторенных окон ресторан «Южный», где иногда приключались всякие непотребности в виде игры в карты или хуже того грязные танцы под не советскую музыку. Перелетая через две ступеньки, выскочил на второй этаж. Подошёл к эстраде, на которой стояли всем знакомые и совершенно не совместимые по мировоззрению его одноклассники Саша Матковский и Коля Сторчак. Федя сходу упал на крутящийся стульчик барабанщика, непроизвольно застучал в бубен дрожащей он напряжения правой ногой. Матковский засмеялся:

– Ха! Ха! Ха! Ты что, Федька, решил заменить Семенёнова, он как раз сегодня набухался досрочно.

– Меня ищут три обозлённых амбала и хотят отмутузить, а то и убить. К тому же вдруг погнался мент за мной. Сделайте вид, что я давно тут сижу и играю у вас на барабанах.

– Да кому ты нужен, – засмеялся всегда надменный Коля и сел за «ионику». Чинно вошёл милиционер и вперил глазами в зал.

– Играйте, – нервными губами прошептал Федя, изображая музыканта, стал отбивать ритм барабанными палочками, – тук, тук, тук-тук-тук-тук. Матковский провёл медиатором по струнам электрогитары и запел почему-то на молдавском:

Де че плынг гитареле,

Ле-ау ренит аминтириле,

Ту юбире спуне-ле,

Че-а фост ну с-а пердут.

Песня зазвучала так мелодично, что зал притих. Все поднимали бокалы, рюмки за хороший вечер, за любовь и дружбу. Милиционер развернулся и пошёл к лестнице.

«Как незаметно пробежало время», – походя сожалел пришибленный невзгодами старик, шаркая яловыми сапогами по мокрому тротуару. Улыбнувшись сердцем воспоминанию, он брёл, куда звала судьба. В душе одиноко плетущегося в его глубокой тоске не теплилась весенняя отрада.

По-старчески долго разглядывая хозяйские постройки, он тихо бормотал: «Тут в ногу раненый хромой казачок проживал. Не без добра в душе был человек, однако скрывал его, показывая чёрствость и грубость». Грустно поминая его, снова поднял глаза на усадьбу. Стены дома были облезлыми, неухоженными. До его туговатых ушей долетел шум. За брамой слышалась возня. Неужто новый хозяин нашёлся на столь обширное, трудоёмкое хозяйство. Прошло несколько лет, как умер прежний. За это время во дворе всё пожухло, покрылось пылью давности. Несколько вёсен стоял не беленным дом хромого сапожника – по основному делу и винодела по душевному призванию. И ранее он походя замечал, что простенький замочек на калитке поволокло ржавчиной. А тут глядь – замка нет и шевеление во дворе. Старик остановился, прислушиваясь. Сквозящий содвора запах давно лежалых листьев напомнил весну 57-го. Поставив старую сумку, подстелил озябшими руками полы пальто, дед, именуемый Фёдором, сел на покосившуюся скамейку у блёклой стены. Со двора тянуло терпкой прелостью.

Вспомнился знаковый для семьи год. Родители купили тогда дом на Набережной с большим двором и огородом. Все вместе выгребали копившийся годами мусор. Он хоть и был мальцом, но таскал тяжёлые клумаки с подгнивающими сырыми листьями с детской старательностью. С годами дом стал их вотчиной и глубоко запал в душу Фёдора. Там же появился его младший братик Мишка.

Распахнувши воспоминаниям сердце, душа старика просила тепла. Из-за угла потянул ветерок. Он съёжился от сквозящей прохлады, влетавшей сквозь расхристанное пальто. Старая кровь уже негрела. Прохлада пробирала до костей. Не уют и грусть на душе толкнули в сердце уколом. Подобное состояние знакомо людям его возраста. Угасая, ты кажешься никому не нужным, брошенным судьбой в пучину тоски, болезней и одиночества. Мимо спешили люди. Грезилось, что глядят чванливо в его сторону. Стремительно сквозящие воспоминаниями мысли стали гаснуть, как прикрученная керосиновая лампа. К горлу подступила тошнота.

Перекусить бы надо. Ухватив потёртый воротник пальто, дед обвил им шею. Медленно втянул воздух, от холода дробно застучал зубами, ощутив себя телячьими мослами, брошенными на цементный настил скотобойни. Испытать на себе такие чувства ему было несложно. В молодости по заданию газеты бывал в бетонных стенах жуткого, кровавого места, расположенного на окраине Фёдоровки, получившей недавно городской статус. Готовя публицистическую статью на основе письма жителей с предложением о переносе скотобойни, употребил цитату кого-то из известных людей: «Если бы скотобойни были со стеклянными стенами, каждый бы стал вегетарианцем». Из-за цитаты, вставленной в свой материал, поспорил с редактором. Было это давно и вспоминалось теперь в новом взгляде на складывающуюся жизнь. Веганство не грозило Феде. Он традиционалист. Да и мало кто из читателей газеты знал в те времена это слово. «Почему бы не просветить народ?» – думал тогда он.

Вспоминая, улыбнулся и снова невольно застучал зубами, расслабив челюсть. Мысленно утешив себя, что не вставные, вдруг решил: цокот зубов выбивает из мозгов светлые мысли. Передёрнул плечами для согрева и повёл взглядом по улице. Тем временем на центральную дорогу, избавившуюся от упавшего ночью, подобно тополиному пуху, прощального снежка, выкатилась любимая местными жителями зелёная телега тихо и легко потому, что была на автошинах от полуторки.

– Ну-ну, соколики, тяни-тяни, – ободряюще прикрикнул известный ездовой по прозвищу – Трепак. В добротной клёпаной сбруе пара зашоренных гнедых выбивала зимними подковами глубокие, ёмкие звуки, напоминавшие игру малазийской маримбы.

«Ох, как восхитительно звучит конский бег на мокром асфальте да в хороших подковах. Одно удовольствие слушать», – блаженно подумал Фёдор. Телега легко покатилась. Таких в городке было несколько; от них несло не только лошадьми, но и пахло свежими огурцами, колбасами, копчёностями, яблоками. Продуктовую, выкрашенную в зелёное телегу, с годами он стал, впрочем, как и многие, оценивать, как патриархальную достопримечательность, своеобразную визитную карточку городка. Красивые, как музыка далёких стран, звуки эхом отбивались от каменной стены длинного продуктового склада, пробивали ёмким звучанием рассекавшие небо безлистые кроны деревьев и уносились ввысь. Окошки склада, устроенные под самой крышей, заволочённые провисавшей, пыльной паутиной напомнили Фёдору остатки рваных сетей, оставшихся от невернувшегося с моря рыбака. Он смотрел на паутину, вспоминая Тилигуло-Березанские лиманы. Ему приходилось бывать и видеть рыбацкие сети, висящие на проволоке, будто паутины. Настроение сменилось.