Владимир Шаповалов – Шваркнутый пёс (страница 3)

Щемящее сердце. В нём оправдание наших грехов. Если щемит, значит чувствует себя сопричастным чужому горю, чужой боли, значит, исстрадавшись в одиночестве своём, жаждет быть нужным, востребованным, жаждет любви.

Долго они сидели на скамейке. Дедушка рассказывал девочке о своём отце, о его тяжёлой доле, плакал. Девочка нежно обнимала дедушку, старалась успокоить. Она чувствовала его страдания. Правду говорят в народе, пока мы чувствуем чужую боль, есть нашей жизни оправдание.

Есть, иначе жизнь будет лишена смысла. Оправдание в связи времён, поколений. Не будет этой связи — не будет ничего, не будет самого Человека. Не случайно первая часть романа заканчивается сценой прогулки старика и маленькой девочки, только вступающей в жизнь.

Прожитая жизнь и жизнь, которая только начинается. Важно, чтобы между ними была связь, и видится эта связь в щемящем сердце, целомудренности воспоминаний. У всех у нас есть право на искупление своих грехов, на возвращение к самому себе первозданному.

Жизнь продолжается. В ней всё переплетается: подчас чудесный сон вдруг становится реальностью, правда, настоящая правда жизни является нам всего лишь на мгновение, которое мы не в силах запечатлеть в своём сознании. Чаще случается наоборот, нам не дают покоя воспоминания даже в наших сновидениях. Тогда нет места чуду, а видятся призраки нашего прошлого. Иногда нам хочется шагнуть за ту грань, за которой нет ни прошлого, ни будущего, ни настоящего — всё перемешано, всё перепутано.

Автор романа во второй его части погружает героя в некое сновидение, где он сталкивается с ушедшими из мира сего, с некими неведомыми силами, напоминающими ему о времени и о себе. Фантасмагоричность второй части романа не случайна, Шаповалов будто бы обращает читателей к той сути жизни, от которой все мы отрекаемся, но при этом хотим узнать, что же там за той гранью, где нас реальных уже нет, а есть то наше «Я», которого мы чураемся в земной жизни. Иными словами писатель напоминает нам о том, что мы хоть чуть-чуточку хотим постигнуть, что есть грех и в чём сущность расплаты за него. В чём же оно, наказание за грехи наши? Есть ли у нас право на искупление? Автор романа вместе со своим героем продолжает искать ответы на эти вопросы. В сновидениях Фёдору вдруг слышится.

— Спускайся с неба, летун, — ровным тоном прогремел голос, будто из преисподней. Федя открыл глаза и увидел группу людей, одетых в военные френчи. По центру человек в кожаном пальто с маузером в руке.

В этой истерике кроется наше самосознание, а точнее самопризнание: «Я грешный человек.» От того и мучается главный герой, от того и восклицает.

— Оставьте меня в покое. Я ничего не помню, не знаю и не хочу знать! — крикнул Фёдор.

— Отойдите с моего пути. Вы не имеете права судить мои поступки. Вы не знаете... не знаете ничего. После этих слов он шагнул в сторону. Пытаясь вырваться из группы окружающих его людей.

Что это страх? Попытка избавиться от ответственности за совершённые грехи? А может, чего ещё хуже — признание самого себя невиновным? Человек с маузером возвращает Фёдора в прошлое, к той горькой правде, от которой главному герою романа всегда было страшно, больно, обидно и стыдно.

— Человек в кожаном пальто преградил путь. Наставил маузер к груди Фёдора, спросил: а ты помнишь свой первый и главный грех земной? Картина лежащего на продавленной кровати отца и просящего всего лишь стакан чая заставила Фёдора похолодеть нутром, выдохнуть весь воздух и застыть. Этот страшный поступок, этот грех не почитания кровного отца был горькой правдой.

Как много она значила для Фёдора эта правда. Как много она значит для каждого из нас. Мы боимся себе во многом признаться, а, если признаёмся в своих грехах, то, подобно Фёдору, ищем спасительного оправдания и делаем только вид, что каемся в совершённом грехе.

— Я не помню! Я не хотел этого. Я не знал, что закончится смертью отца. Он заплакал, как дитя, пытаясь уйти от воспоминаний о тяжести содеянного, косвенно жалея себя. Один из стоящих в группе людей, ничего не говоря, громко хрустнул кулаками, раздавив грецкий орех.

Всё будет в этом фантасмагорическом сне Фёдора. Будет и встреча с другом Николаем,который поведал ему о явлении смерти, о беседе с ней, когда она то ли с чувством вины, то ли с чувством жалости к человеку сказала то, во что трудно поверить, но это правда.

— Ты прав, — сказал ему в кожанке с маузером. — Он раскололся. Он публично признал свой грех, хотя всю жизнь молчал и делал вид, что каялся.

— Я никого не убивала. Ни одного человека. Это не я, а вы убиваете друг друга, а обвиняете меня. Раньше я была красивая. Я встречала людские души и провожала их в места упокоения, — нежно поведала смерть. — А сегодня я одела чёрные одежды, чтобы не видно было крови на мне, — всхлипывая от слёз, сказала она.

— А капюшон накинула, чтобы не видно было слёз моих, выплаканных из-за вашей ненависти, убийств, войн. Да, сегодня я старуха. Это вы сделали меня такой.

Есть что-то зловещее, даже кощунственное по отношению к человеку в этом признании смерти. Только вот сознаёт же друг Колька, что дорога в рай давно заросла травой и не очистить её. Но важно начать это делать — пройти путь внутреннего очищения и внутреннего преображения. Встреча Фёдора с Колькой не случайна в его сновидении, вместе с ним он пожелает идти не в рай, а обратно. Но есть ли она обратная дорога, а если есть, то куда: вновь в земную жизнь, а может в ад? Разве не всё равно? Всё вертится в сновидениях Фёдора как в чёртовом колесе. Потому так явственно звучит голос Кольки, его признание с того света.

— Вот и завертело нас в колесе адовом. А ты брат, наверное надумывал, что здесь царит тишина неземная, люди безропотно страдают от греховности своей? А оно вон как неспокойно, — констатировал Коля.

Всё кружится в адовом колесе. Вот и отец Федькин, тоже уставший вдали от родных мест, всё приставляет медяки к глазам своим. Здесь в адовом колесе и попросит Фёдор прощения у отца. Их беседа — это беседа двух грешников, каждому из которых воздаётся по делам их. —Прости отец за все мои поступки, что порой не слушал я тебя и мать, я думал, что жизнь — это всё шутка, но этой шуткой сгубил я тебя, друзей, подруг, мне больше не надо, — пел Федя, еле-еле сдерживая бессловесные рыдания, рвущиеся из груди. Это была песня покаяния и скорби, созвучная чтению залежалого до востребования письма.

Услышано ли будет покаяние Фёдора? Отцом «Да», а Господом? Простит ли грешных Господь?

— Что ж ты, Федька, так поздно раскаиваешься. Неужто голова в тот момент не сообразила? Эх, ты! Твёрдолобый, — с укором высказал отец и завалился, ударившись с хрустом в костях о край ямы. Упал в её болотную жижу. Нутро Федино снова ухнуло, отозвавшись на хруст отцовских костей. Установившаяся тишина оглушила Федю. Он не понимал произошедшего, потому протянул руку в яму к отцу. Полагая, что последует ответ, и сын выдернет отца.

Не случится этого, откажется отец от помощи сына, кающегося грешника, уповая на молитву близкого, родного человека.

— Не надо, — послышался протяжный ответ. Пребываю я в надежде, что кто-то за меня помолится, и я выберусь из адского места, — смиренно сказал он. Слово «надежда» реза нуло слух.

Шаповалов оставляет своим героям надежду на искупление грехов, она в возвращении к родному очагу, в раскаянии, не случайно, обращаясь к отцу, Фёдор напоминает ему о грехе перед Надеждой, любимой старшей сестрой, требует покаяния, и отец соглашается с тем, что он грешник. Отец, оттолкнувший в своё время Надежду от себя, и Фёдор, оттолкнувший отца в последние мгновения жизни...

Их признание в грехе и сознание того, что они обречены, кружится в адовом колесе за то, что предали в глубине души свою любовь, как основу бытия человека — не есть ли это тот нравственный закон, который все мы должны помнить: не гордыня, не ненависть возвышает человека на земле, а только любовь. Надежда на прощение и искупление грехов, она всегда есть. Важно понять, что в этом искуплении истинное счастье человеческое. Приход Фёдора во сне к волнующейся маме и сестре Надежде, обретение себя того, о котором в суете жизни забыл или просто растерял, но самое главное не утратил — это то, что писатель считает непреложной истиной не только для

своего героя. Эта истина рано или поздно осознаётся нами всеми как аксиома, раз и навсегда данная. Нет ничего выше для человека, в понимании автора, чем стремление вернуться к чистоте первозданной своей, осознать себя связью времён.

— Как принять всё происходящее со мной? — он стал говорить сам с собой, взывая к всевышнему, повторял. — Господи помоги! Желая вернуться в прошлое ещё минуту назад, не мог понять, как вдруг начал осознавать, что видимое не всегда является действительностью. «Наши тёмные, но естественные мысли порою скрываются за маской мнимого спокойствия, но однажды они выходят на свет», — подумал Федя.

Тогда является человек в своей предельной обнажённости и явственности. Грешного человека, тяготит трагедия собственной гордыни, жажда безрассудного самоутверждения, боль неуёмного эгоизма.

— На фоне раздумий перед ним появился какой-то тип с блестящим жёлтым окоёмом над выпуклым лбом. Его глаза, как на фаюмском портрете, выражали унесённую из жизни трагедию.