— Как же так? Как же так? — попрекая себя, не заметил как стал шептать сам себе: «Что ж натворил я тогда, почему не помог отцу пребывавшему в отчаянии?»… В тот роковой момент отец напоминал пса. Нет, нет — не господнего Пикулевского и не Арктура, гончего, слепого Казаковского пса, наткнувшегося на обломанную еловую ветку, а шваркнутого! Сильно ударенного жизнью человека, просящего помочь, ощутить себя кому-то нужным, а не псом, издыхающем в одиночестве.
Не оказал Фёдор помощь, и сам стал «шваркнутым псом». Всё возвращается на круги своя. Каждому воздаётся по делам его. Воспоминания не дают покоя главному герою романа. Время насмехается над ним, Фёдор жестоко расплачивается за совершённый грех, неся тяжёлое бремя собственной жизни.
— Федя натолкнулся мыслями на свой жестокий поступок, приведший к раскаянию. Грех был настолько тяжёл, что трудно представить не пережившему это. Такое бремя можно сравнить с тяжестью лежащего на плечах мертвеца. «Кто-нибудь когда-нибудь тащил в одиночку окоченевший труп? — мысленно спросил Фёдор, обращаясь в пустоту, окружающую его. А я вот несу на протяжении всей жизни. В душе несу совершённое преступление. Сегодня я упал бы на колени перед отцом — вырвалось у него, словно молитва.
Неужели связь поколений, связь времён возможна только в сознании греха отречения, в утрате близких людей, в покаянии перед ними, перед своим прошлым? Разве без всего этого невозможно быть человеком? А может всё гораздо трагичнее и страшнее — человек лишь насмешка времени, а земная жизнь — вечность и бессовестный недуг.
Вы думаете легко… Узнавать себя в зеркале времени, Измываться и плакать над ликом своим — Вы думаете легко?
Автор романа вновь и вновь возвращает своего главного героя туда, в те мгновения жизни, когда он струсил перед силой явившейся правды, ужаснулся и не смог её постигнуть, застыв в бессердечии. Прозаик бросает читателя в круговорот времени, жизни и смерти, в ту разрушительную стихию некой дьявольщины, которая всецело поглощает главного героя, а он всё силится преодолеть её. Но вновь и вновь является ему умирающий отец, как зов прошлого.
— Тогда окончательно опустошённый отец остался один. Вокруг него была «выжженная земля». Со склеротическими жилами на щеках бледно-мучнистое, одутловатое лицо не то от водки, не то от болезни, казалось, таяло в тяжёлом запахе жилья. Лёжа на старой продавленной кровати, он выглядел растерянным у последней черты. Заросший испуганный отец напоминал шваркнутого пса, да, именно шваркнутого пса.
Шваркнутый пёс, жаждущий хоть какого-то участия. Не будет его — соучастия, не будет милосердия. Жизнь безжалостна, а может в насторжествует дьявольское наваждение, и мы в смерти, нет, не своей, а чужой, узнаём личину дьявола, из которой рождается всё сущее, от которого мы не в силах отречься. Вот те вопросы, которые возникают, когда читаешь роман.
— Поймав в глазах отца застывший отпечаток прошлого, Федя перетрухнул перед силой явившейся правды. Но взял себя в руки, чувствуя свою власть, глядел на отца, будто на дьявола, хотя сам в этот момент был воплощением демона. Опалённый бездушным, холодным взглядом своего отпрыска отец медленно повернул голову к стене, пряча наполняющиеся слезами глаза. Но этого Федя видеть не хотел. Решительно выскочил во двор.
Не хотел видеть, лицезреть самого себя в будущем, если бы тогда он это знал, наверное, жизнь сложилось бы по-другому.
— Хлопнув калиткой и, удаляясь скорым шагом по улице несколько раз, словно заучивая, повторил себе под нос: «Я спешу на работу, нет у меня времени чаи гонять...». Не знал он в тот момент, что видел отца в последний раз.
Воспоминания — тот тяжкий груз, который суждено нести Фёдору, каясь, содрогаясь от всего увиденного и пережитого. А хочется другого — светлого, чистого. Шаповалов постоянно будет в романе акцентировать внимание читателя на борьбе светлого божественного начала с демоническим, разрушительным в душе героя романа, а значит, и в жизни человека в целом.
— Ему захотелось удалить из головы тяжкие раздумья, переключить мозг на что-то прекрасное, доброе, светлое. Вспомнилась поездка на хутор.
Поездка на хутор — возвращение в прошлое, домой. Нахлынут воспоминания, чистые, светлые, жизнь покажется прекрасной, даже
шваркнутый пёс ласково будет вилять хвостом, проявляя свою мудрость.
— Пёс водил глазами, поглядывая на старого знакомого. Во дворе садило зацвeтшими бархатцами. Гость глубоко вздохнул и закрыл глаза от пьянящего удовольствия... Следуя сквозь грядки, с лёгким сердцем и походкой пошёл навстречу ветру... Перед глазами во всю ширь открылись картины, напоминающие оазис детства со всевозможными оттенками зелёного цвета, утверждающего жизнь на земле.
Земная жизнь Фёдора, всё в ней было: чистая проникновенная любовь, к сожалению, размененная и утраченная сменой городов, посёлков, работа фотокорреспондента. Действительно, жизнь его была полна и приключений и путешествий, но всё поглотила будничность, повседневность дней, их серость, безжизненность некогда благих стремлений.
— Сколько жизненных дорог прошёл, а оказался у обочины времени, вопреки романтическим мечтаниям. Глупостью — романтику иначе не назовёшь. Он много принимался жалеть, съедал себя, негодовал на ошибки, хотя и не все они приводили к роковым последствиям, но несколько раз меняли жизненную дорогу. Порою на все девяносто градусов. С ним страдали его близкие. Могла ли сложиться иная жизнь без терзаний?
Сколько горечи и боли в этих словах, а ведь многие из нас хоть раз задавали себе этот же вопрос: «А жизнь могла сложиться иначе?» И хочется облегчения не только главному герою, а всем, кто хоть раз задумывался о собственной сущности, о смысле своего бытия.
— Ему захотелось ускользнуть от тяжёлых раздумий... А в чём найдёшь отраду?
Всё вокруг казалось Фёдору унылым, мучительно он ищет путь к себе тому, первозданному, чистому, не запятнанному жизнью, но на яву...
— За деревьями шумела мокрая от таяния улица. Высоко в небе стелились перистые облака, тронутые лазурью увядающего заката. Он шёл в своё жилище, постепенно напол няясь воспоминаниями, называя про себя их злоключениями.
Воспоминания. Они будут врываться в его жизнь, вгоняя в страх сознанием греха перед умирающим отцом; чистым, светлым ликом матери, её словами.
— Иной раз, ставя себя на место отца, Фёдор тихо ужасался, пытался открестится, но нет — тяжёлая мысль мучила, терзала его: рано или поздно придётся облегчить душу и рассказать постыдную тайну...
И вдруг, то ли, сон то ли видение.
— Мамочка, мама! — Крикнул Федя, шарахнулся в сторону, снова упал, вытянувшись в несуразной, изогнутой позе. Услышал обрывок хриплого стона, очнулся. Заметил, что сполз с кресла во сне. Камни, темень, свечка. Это уже снилось единожды. Первый раз в детстве. Тогда его будила мама. — Феденька, проснись. От чего плачешь? — Ласково спросила она.
Сон оказался вещим.
Главного героя волнуют раздумья, от которых ему страшно, стыдно, он хочет избавиться от них, возвращаясь в детство, веря по-своему в чудо, а вдруг оно явится, как тогда, когда был мальчишкой. Чудо единения с мирозданием, со всем родным, близким. Оно — это чудо есть, оно всегда с нами, важно верить в него. К сожалению, не будет этого единения в жизни Фёдора. Будет другое — одиночество, разбитая семья, утраченная любовь и угрызения совести. Его мучают угрызения совести. Что осталось в жизни — горькое одиночество. То одиночество, которое может озлобить человека. В этом смысле страницы романа, посвящённые юности отца, которая пришлась на войну, весьма показательны. Война по-своему изувечила отца, но возвращение в родной дом вернуло его к жизни, пусть озлобленным, но живым. В душе оставалось то человеческое, чего не вычеркнуть из души — чувство любви к родным и близким.
— Воспоминания отзываются болью в душе провалившегося в старость Фёдора. Он во снах продолжает бродить, слышать голоса: «... дай стакан чаю, сынок. Я люблю тебя, Феденька, люблю, люблю! Заливается слезами Федя. Перед его глазами он юный и отец со стаканчиком самогона и щемящая душу песня:
«... Ой, орёл ты-ы-ы,
Орёл сизокрылый,
Ой, орёл ты-ы-ы...»
Не допев песню, тоскливо вздохнул, заскрипев зубами, потянул руку к кровати. Его жест Федя понял. Помог. Отец опустил голову на подушку, уснул. — Вот и хорошо, — выдохнул подросток Федя, будто освободился от пут. Тихо вышел.
Освободиться от этих пут, как хотелось этого Фёдору, и он освобождается на склоне лет, встретив девочку, исповедуясь перед ней. В этой исповеди всё, всё, всё: слёзы раскаяния у обелиска, стыд за бессмысленность некогда совершённых поступков и понимание того, что есть в мире что-то светлое, чистое, что роднит нас всех — память, как дань подвигу предков наших.
В День Победы Фёдор у обелиска шепчет: «Господи, упокой души рабов твоих — защитников земли родной. Прими их в царство небесное», и плачет. «Дедушка, дедушка, почему вы плачете?» — обратилась девочка с букетом цветов. Были на войне? — Нет, деточка. Фашисты угнали в Германию моего отца. Ему было тогда 15 лет. Деточка, фашизм — страшная зараза. — Мой прадедушка дошёл до Берлина. Погиб. На обелиске высечена буквами его фамилия — Попов Александр Николаевич, она протянула дедушке свою ручонку. От тепла детской руки защемило в сердце.
