Владимир Сербский – Прыжок с кульбитом и валидолом (страница 36)

Моя кошка, ошарашенная вторжением, и смелостью никогда не отличавшаяся, забилась в дальнюю комнату под кровать. Пришлось ее оттуда выковыривать, дабы продолжить эксперимент. На веранде, в контрольном пункте маршрута, она немедленно повторила свой фокус с исчезновением под тахтой. И пока Муся вкушала усиленный паек космонавта, парень весь перепачкался в пыли, извлекая пропажу. Потом, уже дома, она полдня дрожала в попытке помереть со страху. Но это не путешествие во времени виновато, а трусливая натура кошки. Так что перемещение биологических объектов у меня сомнений не вызывало.

— Ты же знаешь, — сказал я.

— Знать-то знаю, поверить не могу, — вздохнул Антон.

Содержимое серой папочки с компиляцией документов, видимо, к нему перетекло успешно. Однако закончить разговор — ни с Верой, ни с Антоном — мне не дали.

Вдруг распахнулась дверь, впуская запыхавшуюся Алену. Вид у нее был растрепанный и возбужденный. Поймав мой взгляд, она облегченно вздохнула. На ощупь, привычно уже, осела на тумбочку у порога. Но терять сознание, как в прошлый раз, не стала — просто поправила на коленях славное ситцевое платьице в горошек.

— А на улице говорят — убили, — прошептала она, наконец.

Глаза набухли, по щекам потекли ручьи.

— Слухи о моей смерти несколько преувеличены, — ответил я за Антона знаменитой фразой, подходящей к ситуации как нельзя лучше.

Парень дернулся в благородном порыве, желая утешить девчонку, однако я его осадил:

— Тихо! После операции на колене нужен покой.

— Какая еще операция? — опешил он. — Когда это ты успел?

— Сам удивляюсь, — ответил чистой правдой. — Но не суетись, ладно? Потом поговорим.

Вера высунула нос из-под пледа, и затуманенный взор Алены мгновенно сфокусировался до лазерной остроты, огнем высушивая слезы.

— Что здесь делает эта курица?! — вместо соленых брызг из прекрасных глаз теперь летели голубые искры.

Антон молчал, не зная, что сказать, а я вмешиваться пока не собирался. Пусть сам разбирается со своими пассиями.

— Болею я здесь, — спокойно отреагировала Вера. — А ты чего приперлась, сучка крашеная? Мало волос тебе вырвали на набережной?

Так-так! Я навострил уши. Интересные дела. На набережной была женская потасовка из-за Антона? Он ничего такого не говорил!

— Ой, глазенки твои бесстыжие! Выцарапаю к чертям! — взвилась Алена, грозно нахмурив брови. — Улеглась с моим парнем, и думаешь так надо?

— А скольких парней ты считаешь своими после Гоши? — отбрила ее Вера с недоброй улыбкой. — Змеюка белобрысая.

Алена беззвучной рыбой разевала рот — сказать ей было нечего. Ай да Вера! Антон тоже притих — по все видимости, осмысливал сцену дележа имущества.

Поэтому пришлось самому прервать этот эмоциональный диспут на тему любви и дружбы. Здесь только бабской драки не хватало, бессмысленной и беспощадной…

— Дамы, может быть, закончим милый щебет? — сказано мной было таким тоном, что Вера съежилась, натягивая плед на голову, а Алена захлопнула, наконец, рот.

— Аленка, подойди ко мне, пожалуйста, — я похлопал рукой по тахте у бедра.

Замешкавшись на мгновенье, та послушно пересела в ноги, на краешек. Сама невинность, чистая и непорочная.

— Если не секрет, что случилось на набережной? — я смотрел на Веру.

— Не помню! — пискнула девчонка с честными глазами.

Отличная отмазка у пьяниц! Надо запомнить на всякий случай.

Перевел взгляд на Алену. Девушка сидела со скорбным видом, но спинку держала ровно. Грудь выставлена, тонкий ситец платья не скрывает, а выпячивает это богатство. Глазки опущены — взывает к жалости, актриса доморощенная…

— На меня Анюта Швец налетела, дылда двухметровая, — очи Алены снова налились слезами, — и прижала к решетке парапета.

— А я где был?

— Ты в это время кустики пошел проверить. И Анюта мне говорит: а не жирно ли, мол, тебе бессовестной, столько парней, когда у нее ни одного?

— А почему ни одного?

— Кто ж на такую каланчу пожарную позарится… — девчонка удивилась непониманию очевидных вещей. — Её ж только в прыжке поцеловать можно! В общем, Анюта потребовала, чтоб я тебя отдала по-хорошему. А то, мол, в речку и с концами. А эта пьяница мелкая пристроилась рядом и головой кивает. Представляешь? Говорить-то Верка давно не могла, только кивала болванчиком. Но в волосы мне вцепилась мертвой хваткой, когда я возразила. Ребята еле оторвали, и от греха увели подальше.

— Понятно… — картина бурного молодежного вечера, приобретая ясные очертания, сложилась в голове.

Антон затаился — делал вид, что занимается самолечением по народной технологии.

— Скажи, ты в какой институт думаешь поступать?

— На экономику куда-нибудь, — промямлила она, обрадованная тем, что акцентировать внимание «на других парнях» никто не стал. — Мы с папой еще не решили…

Господи, и в этой семье все решает главный родитель! Куда я попал?! Своего мнения у них нету!

— То есть гипсовый завод скоро получит еще одного экономиста? — я говорил без иронии, но она подразумевалась. — Через пять лет сбудется твоя мечта?

Алена захлопала нереальными, и что интересно, натурально густыми ресницами. Видимо, так далеко в будущее она не заглядывала.

— Какая мечта?

— Составлять бизнес-план на гипсовом заводе и прогнозировать пятилетку в четыре года.

Эта фраза поставила Алену в тупик. Когда в предложении половина слов непонятна, теряется его смысл.

Я упростил вопрос:

— Сама чем любишь заниматься?

— Как это?

— Хм… Я вот по хозяйству могу. В охотку и плотничаю и слесарю. Еще умею усилители ладить и колонки мастерить. Музыкой интересуюсь, — терпеливо пояснил я. — На гитаре, например, хорошо играю. А ты чем увлекаешься?

— Тобой увлекаюсь, — чистосердечно призналась она.

Вера дернулась, заскрипев одновременно зубами, коленом и локтем.

— Тьфу, господи прости, приехали… — опешил я. — Алена, не об этом речь. Хобби у тебя есть? Спорт, музыка, вышивание крестиком, разведение гусей?

К своему стыду, за два месяца свиданий я так и не проявил интереса к внутреннему миру девушки, уделяя основное внимание ее губам и другим частям тела. Если кто не сталкивался с подобным, поясню: в таких ситуациях не до светских бесед.

— А, понятно, — дошло до нее. — И незачем надо мной подшучивать!

Это ж надо так хитро вывернуться — ответа на свой вопрос я не получил. Пришлось заходить с другой стороны.

— А родители чем увлекаются?

— Папа работой увлекается. Приносит домой полный портфель, бумаги читает постоянно и пишет чего-то.

— А мама?

— Мама вином увлекается, — с затаенной болью прошептала она. — Каждый божий день.

— Чего так? — я не надеялся услышать правдивый ответ, однако Алена его знала.

— Творческий кризис у нее. На вторые роли задвинули.

Надежда Константиновна, мама Алены, служила в театре музкомедии. Однажды Аленка меня туда затащила по блату, на приставные стульчики. Я никогда не был поклонником оперетты, ни названия спектакля не запомнил, ни сюжета. Больше на свою девчонку смотрел, чем на сцену. Но голос артистки в памяти отложился — бархатный, сильный.

— Подожди, какие вторые роли? — удивился я. — Да там рядом никто не валялся с таким меццо-сопрано!

— Зато в постели у режиссера валялся! — отрезала она. — А маму — в запас, во второй состав. Жди теперь, когда кто-нибудь умрет или заболеет. Вот и потянулась рука к стакану.

— Хм… Дела… — ожил Антон.

— А потом, когда упьется, на саксофоне плачет натурально, тоску нагоняет, — неожиданно добавила Алена.

— На саксофоне?!