Владимир Сербский – Прыжок с кульбитом и валидолом (страница 26)

Томка попробовала, и сразу получилось. Простая мелодия, известные аккорды, но медленно… С аспирацией… Так никто не делал. А мы сделаем!

В таком же стиле отработали песню о Тбилиси «Расцветай под солнцем Грузия моя», а следом «Подари мне платок, голубой лоскуток».

— Как считаешь, Сеня? — обратился я в пустоту зрительного зала.

Там, в последнем ряду, заседал бывший десантник Семен Трофимов, командир комсомольского патруля. В мое время его назвали бы фанатом. Не всего нашего оркестра, одной лишь Тамары. Но поскольку Сеня не имел возможности вести блог в интернете и дежурить у подъезда певицы, Трофимов молча фанател на репетициях, в темноте зрительного зала. У Сени была еще одна тайная страсть — барабаны. Этот секрет полишинеля выдал как-то Толик-баянист. Он благосклонно позволял Сене барабанить в наше отсутствие, столько, сколько душе угодно. Взамен комсомольский патруль обеспечивал полный порядок на танцах.

— Отлично, — пробасил Сеня. — Сегодня открылась новая грань таланта Тамары.

Ни фига себе, заявочка! Музыкальная критика круче, чем у Артемия Троицкого.

Жаль, что Сеня погибнет в смутные девяностые. Его комсомольский патруль постепенно превратится в мощную группировку, где «пехоту» наберут из спортсменов, а «быками» станут воины-афганцы с боевым опытом.

Кстати, Гоша тоже исчезнет с бандитского небосклона примерно в это же время. На крыше собственной виллы в Испании его достанет неизвестный снайпер. Это событие сделает Гошу звездой телеэкрана, правда посмертно. Гошу не жаль, а вот Сеню надо из этого дерьма вытаскивать.

Вслух, однако, я высказался нейтрально:

— Спасибо за реплику.

И в завершение выступления убил всех гитарным рифом группы Дип Пёпл «Дым на водой». Народ замер в шоке.

— На танцах будет полный песец, — заявил я с полным основанием.

Этот несложный, но гениальный хит до сих пор пользуется успехом. А женский вокал на русском языке народ примет как надо. Вещь новая, Дип Пёпл ее только разучивает.

После репетиции Тома внезапно нарушила правила конспирации, ею же давно установленные:

— Антон, если не спешишь, проводи меня домой, — она коснулась рукой щеки, чего раньше на людях себе никогда не позволяла. — Боже мой, ты побрился…

О вечернем освещении на поселке в это время думать еще не начинали, а луна заменить фонари даже не пыталась. Звездное небо тоже являлось слабым утешением. Тамара взяла Антона под руку, смело поцеловала в щеку:

— Ты сильно изменился.

— Это точно, — согласился я за Антона. — Школа на днях закончилась.

— Я не об этом…

Продолжить мысль девушке не удалось — навстречу из-за поворота шагнула темная фигура:

— Закурить найдется?

— Не курю, — автоматически я задвинул девушку за спину. Богатый жизненный опыт прямо-таки кричал о надвигающихся неприятностях.

На поселке, помнится, в далеком 71 году Антона никогда хулиганы не трогали, все пацаны знали о его музыкальных талантах. Однако береженого бог бережет.

— А если найду? — фигура надвинулась.

Это был вызов. После такого вопроса прилетает в лоб независимо от того, найдут или нет. Фигура демонстративно прикурила собственную сигарету, и яркое пламя спички осветило лица, желающего покурить тоже.

Преграду на пути я узнал — это был Гвоздь, известная личность, сантехник гипсового завода. Бузотер и конченый урод, Гвоздь отсидел какой-то срок по хулиганке, и теперь комсомольский патруль постоянно мучился с ним на танцах.

— Музыкант? — придурашно удивился он. — Не узнал, пардон. Сбацай чего-нибудь.

Прозвище «Музыкант» образовалось недавно, однако прилипло крепко.

— В другой раз, — отрезал я без вызова в голосе. — Мама дома ждет.

— Не уважаешь, значит? — ухмыльнулся Гвоздь.

А вот это была серьезная предъява. Уважаешь — играй. Не уважаешь — в лоб.

— Дед, — возмущенно, впадая в бешенство, зашипел Антон. — А давай-ка я его, голубя, с правой руки…

— Стоп, — спокойно шикнул я. — Нам с тобой пофиг, перетопчемся, а девчонке здесь жить.

Не дождавшись ответа, Гвоздь блеснул фиксой, чтобы изречь что-то новое, но его перебила Тома.

— А ты не охренел, котик? — ласково поинтересовалась она.

— На музыканта наезжаешь, — без спроса влез в разговор я. — Это косяк.

В нынешние времена еще действовали правила, то есть понятия. Одно из них запрещало забижать музыкантов. Это считалось постыдным делом, во всех смыслах моветон. Беспредел пресекался строго, «люди» могли «спросить». И хотя слово «наезд» прозвучало внове, Гвоздь прекрасно понял смысл. От Антона он ожидал растерянности, заверений в вечной дружбе и, как следствие этого, песню. В знак покорности и унижения.

С другой стороны, в случае прекословия, он был готов к силовому варианту. Загасить пацана проблемой для него не представлялось.

Но вот достойного отпора, со спокойной уверенностью и насмешливой улыбкой, он вообразить не мог. Конечно, Гвоздь не жил в девяностые, когда каждый мог попасть на счетчик или стрелку. Я попадал, и да ну его нафиг, этот грустный опыт.

— Чего?! — набычился Гвоздь. — Рот закрой, коза!

У забора в кустах подозрительно шуршало, Тамара разгневанной ланью раздувала ноздри. Антон, не оставляя мысли о примерке «с правой руки», восхищенно присвистнул — такой наглости от себя, то есть меня, он не ожидал.

Тем временем я продолжил:

— На понт берешь? Маруху не тронь! Ты, Гвоздь, берега попутал.

— Фильтруй базар, фраер, — пробормотал он, скрывая растерянность.

Я не стал развивать эту тему.

— Под кем ходишь, Гвоздь? Косяка ты упорол, завтра у Гоши добазарим по теме.

— Гоша твоя подписка? — был бы стул, Гвоздь бы сел.

— Завтра, Гвоздь, — увлекая за собой девушку, я обогнул застывшую преграду.

Перед калиткой дома Тамара заметно выдохнула.

— Знаешь, какой он козел? — прошептала она.

— И знать не хочу, козел он или петух гамбургский, — отрезал я. — А вот отношения с Гошей проверить следует.

Тома щелкнула выключателем, во дворе зажглась лампочка дворового фонаря. И сразу стала заметна мужская фигура, таящаяся под яблоней. Не раздумывая, я поднял с дорожки половинку кирпича и метнул в темную фигуру. Нормальный человек не будет прятаться в чужом дворе, а ненормальный сейчас пожалеет о глупой засаде.

Фигура явственно хрюкнула, потом булькнула, валясь на колени. Ухватив грабли, Тамара метнулась в тень.

— Сережа, что ты здесь делаешь?! — послышался удивленный вскрик.

— Кто это? — вооружившись лопатой, я подошел ближе.

Прижав руки к животу, скрюченное тело тихонько стонало.

— Пезабольский Сергей, заместитель заводского парторга, — прошептала Тома. — Он меня замуж звал…

— И что?

— Теперь ничего! Я, дура, обещала подумать. А вчера Сережа намылился меня провожать с заявлением, что другим ухажерам ноги повырывает…

— Хорошенькое дело! — возмутился я. — Чужими руками жар загребать? Выходит, он подговорил Гвоздя здесь дежурить. А вдруг об этих фокусах парторг узнает?

— Не надо парторга… — Сергей Пезабольский со стоном поднялся, чтобы поковылять мимо нас на выход.

— Дед, а если бы убил? — пробормотал Антон.

— Мы на своей территории! — напыщенно произнес я. — Нечего тут в кустиках прятаться.

— Ага, хорошо тебе в голове рассуждать, — Антон обиделся. — А меня за это в кутузку засадят!

— И что? Нашел проблему, — отмахнулся я. — Вытащим.