Владимир Семенов – Студенты – 2 (страница 2)

Чтобы не нанести грязи в дом, мы были обязаны разуваться за километр до ее крыльца. Остальной путь надо было парить в воздухе. То же касалось и верхней одежды, в которой мы возились на картофельных полях. Одежда по ее замыслу должна была оставаться на поле и дожидаться нас там. Телевизор включать было запрещено. Она была убеждена, что Пучежская электростанция ее телевизор не потянет, а если и потянет, то специально для нее установлен такой тариф, что ее пенсии хватает только на пять минут работы первой программы. Зоя Кирилловна включала телевизор только на Новый год, за минуту до боя курантов и выключала его сразу после.

Что еще… В доме не выражаться, в 21.00 наступал комендантский час – режим тишины. Никакой водки, никаких сигарет, никаких баб. Режим апартеида в чистом виде. Хотя, насчет баб… В этом пункте нам пришлось с Зоей Кирилловной согласиться. Те бабы, что проживали в Затеихе в одно время с нашим пребыванием, в основном были ровесницы Зои Кирилловны, так что этот пункт ограничительных мер мы соблюдали. Девчонок нашей группы мы к себе не звали, да и они к нам не рвались, насмотрелись мы друг на друга за последние годы. Нет, наши девчонки были в порядке, просто, повторюсь, не соскучились мы по ним.

Изучив остальные пункты внутреннего распорядка Крокодиловны, мы взбунтовались, и эти драконовские ограничения никогда не выполняли. Телевизор, мы включали ровно с наступлением комендантского часа в девять вечера, смотрели программу «Время», но не только чтобы позлить нашу хозяйку, а еще и потому что Федор непременно хотел знать, что творится в мире. От нечего делать, мы тоже смотрели «Время», но лично меня интересовали только новости спорта. Поначалу пару раз дотянуть до новостей спорта не удавалось, потому что Зоя Крокодиловна врывалась в комнату, осыпала нас упреками и вытаскивала шнур из розетки. Серега Калакин придумал, как отучить ее врываться к мужчинам по вечерам. Он разделся до трусов и в таком виде улегся на кровать. Казалось бы что такого, но Крокодиловна не смогла преодолеть этот психологический барьер и врываться к нам перестала. Только кричала из-за двери, чтобы мы прекратили беспорядки.

– У меня бабка такая же, – объяснил свой трюк Серега. – Я ее так отвадил соваться ко мне по вечерам, когда я изучал эротические фотки. А то тоже норовила нагрянуть с ордером на обыск…

…Вернемся в первый день нашего пребывания в Российской глубинке. Сразу после теплой встречи с хозяйкой дома Крокодиловной, мы свели знакомство с ее соседом по имени Колюня. Заинтересовавшись нашим появлением у дома бабы Зои, он зашел в отведенную нам комнату обутым в кирзовые (!) сапоги и отрекомендовался местным трактористом – комбайнером запредельной квалификации.

– В цирке, ехан-драйзер, могу выступать на тракторе Беларусь, – заявил Колюня. – Не верите?

Юра Кулешов вежливо ответил за нас всех, что мы верим, хотя я ни разу в цирке тракторов не видел. Правда, я и был там один раз в жизни, еще в пионерском возрасте.

– Скучновато у нас, – сообщил нам страшную тайну Колюня. – Из развлечений – один телевизор, ехан-драйзер. Пойти некуда, выпить не с кем, достопримечательностей мало. Достопримечательности есть, но их мало.

Юра Кулешов, продолжая соблюдать дипломатический этикет, попросил перечислить основные достопримечательности Затеихи, чтобы мы смогли их посетить в ближайшее время. Колюня их перечислил, и мы согласились, что на обе достопримечательности нужно обязательно взглянуть. Одной был местный водоем, в котором в прошлом или позапрошлом году чуть не утонул председатель колхоза, другой – местный житель, которому в прошлом или позапрошлом году отрезали одну ногу, и, что удивительно, отрезали именно ту ногу, которая болела.

Вообще, Колюня оказался веселым компанейским парнем лет 30-ти, которого мы ни разу не видели трезвым. У него было два состояния, вполпьяна (его определение) и пьян, но ни одно из этих состояний не делало его агрессивным, а наоборот, чем больше он вливал в себя горючего, тем дружелюбней становился. Весь мир возлюбить он не успевал, потому что к этой стадии любви отключался, но к нам обниматься лез беспрерывно. Очень уважал Крокодиловну, потому что она, ехан-драйзер – человек.

У Колюни в собственности был мотоцикл Урал с коляской, на котором он гонял в Пучеж к жене и дочке. Мотоцикл Колюня во двор не загонял, а оставлял на улице перед воротами. Даже ключ из замка зажигания не вынимал.

– Тут некому угонять мотоциклы, – сказал нам Колюня, когда его кто-то из нас спросил, не боится ли он за сохранность своего транспорта.

Почему его жена и дочка жили отдельно, Колюня объяснял по-разному, в зависимости от текущего состояния, но чаще всего происками тестя с тещей. Дом, в котором Колюня проживал, был родительским, но самих родителей мы не застали, он похоронил их в прошлом году. Или в позапрошлом. Все минувшее в жизни деревни и в его собственной жизни происходило или в прошлом году или в позапрошлом. Не позднее. Про мотоцикл Колюни сказ еще впереди, а пока пойдем дальше…

Не успели мы отделаться от Колюни и растечься по выделенной нам Зоей Кирилловной комнате, как прибежал Ширшов и сказал, чтобы мы направлялись на одно из колхозных полей. Немедленно. Ширшова, надо сказать, колхоз устроил по-царски, отвел ему отдельный домик, из которого он нами и управлял. И ему такой расклад нравился, и нам.

– Так! Соскреблись с пола и за мной на трудовую вахту! – заорал Ширшов. – Не выйдем сегодня, нам не зачтут трудодень.

Если он хотел этими словами воззвать к нашей сознательности, то зря старался.

– Трудодни отменили еще при Хрущеве, – проворчал Кулешов.

– Если не будет трудодня, то кормить в колхозной столовой нас не будут, – продолжал настаивать Ширшов.

Нас это не слишком напугало, потому что в наших сумках еще была кое-какая еда, и позванивали несколько бутылок водки.

– Пока вы тут филоните, – вещал Ширшов, – остальные ваши товарищи на полях уже готовятся к трудовым подвигам.

Пришлось переодеваться в рабочую форму и топать за нашим куратором. Конечно же, на поле, куда мы пришли, никого не было. Только клубни картошки, поднятой из недр земли трактором, отсвечивали розоватыми крапинами на черно-сером фоне. На краю поля стоял тракторный прицеп.

– А где остальной народ? – спросил Витька.

– Народ на подходе, – ответил Ширшов.

– А где мешки? – спросил Серега Калакин. – В чем носить картошку? В карманах?

– Картошку носить ведрами.

– А ведра где?

– Ведра должны быть, – с сомнением сказал Ширшов, оглядываясь на все четыре стороны света.

Ведер не было, ни на поле, ни в прицепе.

– И рукавицы бы, – сказал я Ширшову.

– Какие еще вам рукавицы! – раздосадовано крикнул Ширшов. – О рукавицах и речи не было.

– Так пусть будет о них речь, – настаивал я. – Не голыми же руками в сырой земле ковыряться.

Ширшов витиевато выругался и ушел в сторону правления колхоза, а Витька подошел ко мне.

– Ты студенческий билет куда дел? – спросил он.

– Белкиной отдал. На сохранение. А что?

– Какой Белкиной?

– Комендантше нашей. Да ты ее знаешь, ее все знают.

– Надо было не Белкиной, а в деканат сдать, чтобы там сделали отметку о переводе в 4-й класс.

– Приеду и сдам. Убежит, что-ли?

– А я свой сюда привез.

– Нафига?

– Хотел перед отъездом забежать в деканат – Татьяне отдать, да забыл.

– Ну, Витяй, – ухмыльнулся я. – Это добром не кончится.

– Почему?

– По законам жанра ты его здесь потеряешь.

– Типун тебе именной…

Вернулся Ширшов с известием, что поле, куда мы его привели – это не то поле. А на правильном поле есть и ведра и рукавицы. Он посмотрел на меня, как смотрят на что-то запрещенное СанПиНом, и с упреком добавил:

– И лучшие люди вашей группы там уже трудятся в поте лица своего.

Никто из нас возражать не стал, хотя мы лучше него знали свою группу и если они действительно работали в поте лица своего, то это зрелище стоило того, чтобы на него посмотреть. Мы перебрались на другое поле, где воссоединились с остальной частью нашей группы, которая сидела на перевернутых ведрах и травила байки. Заставить нас работать, это знаете ли, не экзамены в аудитории принимать. Ширшов сделал зверскую рожу и, скрипя зубами, заорал:

– Это поле должно быть освобождено от картошки сегодня. Встали и пошли!

12-я группа встала и пошла. Работали мы, конечно, с энтузиазмом негров на хлопковой плантации, но работали, пока не появился бригадир Николай Иванович. Он с минуту наблюдал нашу деятельность, потом сказал Ширшову:

– Моей прабабушке сто один год…

– Мои поздравления, – буркнул в ответ Ширшов.

– Спасибо. Так вот, моей прабабушке сто один год, но ваши студенты по сравнению с ней – церебральные паралитики.

Это то, что мы услышали, но потом они снизили громкость своих реплик, чтобы не травмировать наши уши и ответ Ширшова касательно сравнительных характеристик нашей группы и прабабушки бригадира мы не узнали.

Последнее слово осталось за бригадиром.

– Топайте в столовку, а то она сейчас закроется, – сказал он. – Наверняка ложками вы лучше работаете, чем…

Николай Иванович не стал договаривать, какие рабочие навыки у нас на втором месте после работы ложками, повернулся и пошел по своим бригадирским делам, а мы побросали ведра в тележку, в которую сносили добытую картошку, и пошли в столовую. Колхозные столовые, которые нам в разное время доводилось посещать, всегда отличались внешней убогостью и огромными порциями вкусной еды. Никакие городские студенческие столовые даже близко не конкуренты с колхозной столовой. Хотя, наша крохотная столовка в цокольном этаже общаги была тоже ничего…