Владимир Семенов – Студенты – 2 (страница 18)

Но ко мне это не относилось. Я бы давно свалил отсюда, да вот беда, к нему нельзя было подходить по собственному хотению, и хотя я знал ответы на все вопросы билета и давно был готов отвечать, сидел в углу кабинета и смотрел в окно. Павел Иванович вызывал на рандеву сам, и меня он оставил на сладкое. Учитывая, что для Левичева знание мной билета на зачете было не главное, я, кроме разглядывания пейзажа за окном, обдумывал, к кому завтра сунуться на пересдачу. Левичев посматривал на меня и тихо искрил от удовольствия, предвкушая, как он сейчас нарежет из меня лоскутков.

Наконец, нас осталось только трое: Павел Иванович Левичев, я и Ольга Перфильева. Ольга сама виновата, что попала в это трио. Она по какой-то своей причине на зачет опоздала, и Левичев сначала вообще не хотел ее допускать до взятия билета, но потом милосердие в нем на короткий срок взяло верх, и Павел Иванович Ольгу амнистировал. Билет она взяла, но осталась им недовольна и всячески выражала свое недовольство, причем не всегда тихо. Пару раз Павел Иванович кидал на нее грозные взгляды, пару раз голосом требовал тишину в аудитории, а однажды даже пригрозил Ольге выставить ее вон.

– Вы Семенов? – наконец спросил меня Левичев.

Понимая, что Павел Иванович знает меня, как родного и этим вопросом начал нарезку лоскутков, я, не счел нужным отвечать, а сгреб свои листки бумаги, на которых между формулами нарисовал римских воинов в шлемах с гребнями и пошел к его столу. Он выделил мне целых пять минут на изложение моих соображений, навеянных вопросами билета, и ни разу не перебил. Зато, когда я умолк, Павел Иванович легко, где-то даже элегантно, доказал мне, что формула, которую я вывел для расчета топливной статьи годовых эксплуатационных издержек в энергетике неверна в принципе, потому что энергогенерирующие предприятия не работают на разных видах топлива одновременно.

– Согласитесь, что это элементарно, не правда ли? – мягко прошелестел Павел Иванович. – Просто включите логику.

Павел Иванович мне так надоел, что я даже не стал с ним спорить, хотя мог бы возразить, что эту ересь он нам сам давал под запись на своих лекциях.

– Придете на пересдачу завтра, – злодейски улыбаясь, промурлыкал Левичев. И протянул мне зачетку.

Я безучастно взял зачетку и пошел в коридор. Дверь в аудиторию была открыта, поэтому я вышел на свободу без препятствий и подошел к ближайшему окну. Свалил на подоконник свои пожитки, вынесенные с зачета, и стал их укладывать в чемоданчик типа «дипломат». Не уложил только карандаш, который задумчиво вертел в руке.

– Сдал? – спросил меня Витькин голос и я, обернувшись, увидел, как они с Федором подходят ко мне со стороны коридора.

Я мотнул головой слева направо, потом продублировал жест отрицания справа налево.

– Не сдал? – на всякий случай уточнил Витька, мало ли чего люди мотают головой.

– Нет, – буркнул я. – У меня не было даже шанса.

– Тогда пошли пить пиво?

– Какое пиво, Витя, завтра пересдача, – огрызнулся я.

– Раньше тебя это не останавливало, – упрекнул меня Витька.

Федор, который все это время молчал, вдруг встрепенулся и жестом попросил тишину в студии. Мы с Витькой замолчали и услышали нарастающий шум, доносившийся из аудитории, в которой для таких децибелов было слишком мало народа, только Левичев, да Перфильева. Дерутся они там, что-ли?

Я подошел к открытой в аудиторию двери и осторожно заглянул внутрь. А там, ребята, происходила сцена не для слабонервных: Левичев и Перфильева орали друг на друга, используя все свои вокальные данные. Аргументы, судя по накалу страстей, с обеих сторон к этому моменту были исчерпаны, и правота определялась исключительно громкостью голосов. Это только кажется, что у Левичева было преимущество в силу разницы в социальном положении. У Ольги были свои козыри. Взять хотя бы размеры; она была в два раза крупнее Левичева. Если бы ей удалось левой рукой захватить тощую шею Павла Ивановича, а правой провести апперкот, то я бы, пожалуй, поставил на нее.

До этого не дошло, потому что в какой-то момент Левичев глянул в сторону входной двери. Если бы я успел отпрянуть, то ничего бы не было, но я не успел и Левичев меня запеленговал.

– Вы Семенов? – крикнул он.

На этот раз мне пришлось признаться, что это я, хотя по-прежнему не допускал и мысли, что Павел Иванович мог вычеркнуть меня из памяти.

– Давайте вашу зачетку! – заорал Павел Иванович.

Лихорадочно доставая зачетку из дипломата, я вспоминал, успел ли я написать там карандашом «Левичев – козел», как хотел, когда стоял у подоконника, или не успел. Слава Богу – не успел.

Пока я шел к столу, установилась тишина. Ольга взяла паузу перевести дыхание, а Левичев искоса посматривал на нее и мефистофельски улыбался. Схватив мою зачетку, он вывел в ней заветное слово «зачтено» и победно глянул на Перфильеву. Видимо появление в моей зачетке этой записи было последним доводом Павла Ивановича, по предъявлению которого спор с Перфильевой заканчивался в его пользу по очкам.

Я потом спросил Ольгу, о чем они с таким энтузиазмом митинговали с Левичевым. Она почему-то не сразу вспомнила, о чем идет речь.

– Ах это, – сказала Ольга, когда я напомнил ей некоторые детали того дня. – Да я по ошибке надела туфли своей соседки по комнате, а они мне на два размера меньше. Из-за этого я немного нервно отвечала Левичеву билет.

– Так он тебя не зарезал? – удивился я.

– С чего бы он меня резал? – в свою очередь удивилась Ольга. – Поставил зачет, как миленький.

Но тогда, выходя из аудитории, я этого не знал, думал, что Ольге кирдык, но как не жаль ее было, я чувствовал себя превосходно, с трудом удерживая себя от исполнения матросского танца «Яблочко».

Витька смотрел на меня, как он бы смотрел на человека, который в «Спринт» выиграл автомашину «Волга», а Федор, на ходу пожав мне руку, стал выдвигать в дверной проем свою физиономию. Потом решил, что этого недостаточно и переместил туда всего себя, но добился лишь того, что Левичев рявкнул:

– Дверь закройте!

На том эпизод завершился, если не считать того, что я спросил Витьку, какого хрена он все еще тут, а не в очереди в пивном баре «Славянка». Витька ухмыльнулся и ответил, что таким я ему больше нравлюсь. И мы отправились туда. С Федором, конечно…

…Теперь перенесемся в конец января 1985 года и посмотрим, что в это время у нас происходило. Если брать во внимание общемировую обстановку, то она была стабильна. У нас правил страной Константин Устинович Черненко, в США Рональд Рейган. А вот в нашем институте было повеселей. И даже не в самом институте, а вокруг личности по фамилии Керенкер.

Самая главная и обсуждаемая в наших кругах новость – Керенкер развелся со своей женой Ольгой. Официальная причина развода – несходство характеров. Для установления этого непреодолимого препятствия в супружеской жизни им понадобилось поразительно мало времени, всего полтора месяца. Неофициальных версий о причинах такого решения в нашей общаге ходило много. Только от самого Сереги Керенкера я слышал их несколько.

– У Сталина характер был мягче, чем у нее, – говорил он нам с Федором буквально сразу после развода. – Не характер, а трубогиб.

На следующий день Керенкер под подписку о неразглашении поведал мне, что основной причиной их с Ольгой развода явилось ее неумение вести домашнее хозяйство. Бог его знает, что он имел в виду, говоря «домашнее хозяйство».

– За все годы (!) совместной жизни я ни разу, как следует, ни поел, ни поспал, ни это самое…

– Ладно, про это самое можешь не рассказывать, – остановил я его. – А то я расплачусь.

Я думаю, что Серега Керенкер врал нам, рассказывая о том, какие недоделки в Ольгином характере сделали недолговечным их брак. На эти размышления меня натолкнул старый рояль, стоявший в углу актового зала общаги, на котором бренчали все, кто хоть раз туда заходил. Но никто ни разу не видел, чтобы к нему подходила Ольга. Мне почему-то кажется, что основная причина развода – Ольга не умела играть на рояле!

Со стороны Ольги по поводу развода никаких комментариев не было, во всяком случае, до меня они не доходили.

Но даже не развод Керенкера с Ольгой стал у нас главным событием января – начала февраля. Нет, ребята, развод супругов дело достаточно обыденное. До сих пор, говорят, разводится пар больше, чем женится. Так что разводом никого не удивишь. Мы через неделю забыли бы, что Керенкер вообще был когда-то женат, если бы не одна штука, которую Серега устроил как раз через неделю. Он сделал предложение другой нашей сокурснице – Татьяне Рыжовой из 15-й группы. И она, несмотря на некоторую одиозность личности Керенкера, это предложение приняла…

– Женюсь, мучачос, – объявил нам с Федором Керенкер, появившись в 23-й комнате в первых числах февраля.

Заканчивались двухнедельные каникулы, и мы вот-вот должны были вернуться в аудитории института. Так уж получилось, что ни я, ни Федор никуда в эти каникулы не выезжали, а провели их в общаге, перемежая прогулки по Иванову с походами в кино, а визиты в пивбар скрашивая посещением театра. Нет, честное слово, один раз мы с Федором купились на красочную афишу возле драмтеатра, который тогда был на проспекте Фридриха Энгельса у моста, и взяли билеты на спектакль. И не только взяли билеты, но и пошли на этот спектакль, в котором было все, что интересует молодых людей. Палаточный городок в тайге, мужественные бородатые люди в унтах и комсомольский вожак, который на раз-два убедил мужиков отказаться от водки. Федор ушел с середины, а я храбро дождался финала вместе с остальными тремя зрителями и узнал, что если кто-нибудь сломает в тайге ногу, за ним обязательно прилетит вертолет и доставит его в кремлевскую клинику. Когда я рассказал Федору, чем там кончилось дело, Федор пробурчал, что когда он служил в тех местах, где кедры рвутся в небо, лучше бы ничего себе не ломать. Прилетят комары размером с вертолет, а вертолеты – нет.