Владимир Семенов – Студенты – 2 (страница 17)

– Я тоже так думал, пока не женился, – скорчил другую гримасу Керенкер, смешнее прежней. – Но оказалось, что это не так работает. Меня отправят из института ровно туда, куда распределят и никакая женитьба на этот процесс не влияет. А вот мою жену действительно распределят туда, где я буду ее ждать в качестве начальника котельной у белых медведей.

– Ты не убивайся раньше времени, – порекомендовал ему Федор. – Может, к теплому морю тебя распределят. К дельфинам.

– Не хочу я и к теплому морю, – отказался Керенкер. – Мне бы на кафедру в нашем институте влиться…

Только он выговорил свое пожелание насчет кафедры, как я вспомнил встречу лучших людей факультета у замдекана Гнездова и его замечательные слова о том, что каждый из нас – хозяин своей судьбы.

– Есть один путь к твоей мечте, Серега, – сказал я. – Тернистый, но путь.

– Если ты опять про Белкину, то я лучше к белым медведям…

– Про Белкину забудь, она выходит замуж и уезжает в Анголу.

– Слава Богу!

– А путь такой. Как мне стало известно из достоверных источников, кое-кого из выпускников оставят при кафедрах института для восполнения естественной убыли сотрудников. Это всегда было, есть и будет. Кто-то на пенсию ушел, кто-то на другую работу перешел, понимаешь? Но только для того чтобы тебе предложили должность при кафедре…

– Ты о том, что для этого открытие надо совершить, да? Прорыв в науке осуществить? На худой конец, что-нибудь полезное изобрести? Знаю. Мне Оля рассказывала. В этом, конечно, что-то есть, да разве открытие совершишь по заказу?

– Это как сказать, – не согласился я. – Некоторые довольно близко подходят к открытиям, прямо лбом в них упираются. Вот Юра Кулешов недавно едва не открыл новый тип турбины. А ты чем хуже?

– Это какой Кулешов? Высокий блондин в черном ботинке? Турбину? Никогда бы не поверил.

Керенкер вскочил со стула и забегал по комнате. Безнадегу в его глазах сменило знакомое хитрющее выражение.

– И что, турбину Кулешову вернули на доработку? – уточнил он, вспомнив, что Кулешов едва не открыл открытие.

– Не то чтобы на доработку… Хотя, можно и так сказать. Ему там пару штрихов добавить и страна получит проект…

– Так, мне все ясно, – прервал Серега меня и ринулся из нашей комнаты.

– Ты почему не сказал ему, что турбина Кулешова трансформировалась в собачью будку? – спросил меня Федор.

– А зачем? Человеку импульс нужен был. Видал, как фары у него зажглись? Через час он вернется с изобретением нового типа генератора. Ну а что, собачьи будки тоже нужны.

Серега Керенкер вернулся в нашу комнату через десять минут. Под мышкой он держал стопку журналов, тетрадей и карандашей.

– Буэнос ночес, мучачос, – на этот раз поздоровался он, раскладывая принесенное имущество на столе, небрежно отбросив в сторону то, что там лежало до сих пор: свежий «Советский спорт» и бутылка молока. Федор после армии, как он сам признался, пристрастился к молоку и мог без вреда для здоровья потреблять его целыми коровами. Я так не мог. Я вообще не пил молоко, не убедившись предварительно, что туалет свободен.

– Есть идея, – возвестил Керенкер, закончив раскладку журналов и тетрадей. – Если вы мне поможете, то вариант с кафедрой может и улыбнуться. Создаем консорциум под моим руководством, который будет вырабатывать изобретения. Первых два-три будут за моим авторством, что позволит мне проникнуть и закрепиться на кафедре физики института, а через год, когда я буду завкафедрой, приму вас подсобными рабочими. А сейчас мы должны работать, как никогда. И вот еще что: обязательно привлечем в наш творческий коллектив Кулешова, у него голова варит. Теперь слушайте, что нужно к завтрашнему утру. Вован, ты рассчитай время жизни К-мезона в вакууме, а ты Федор подготовь схему водородной пузырьковой камеры. Даю вам пока простые задачи, чтобы вы втянулись в работу.

– А вы, товарищ директор консорциума, чем займетесь? – без улыбки спросил Федор.

– Себе я поставил наиболее трудную задачу – выспаться и завтра свежей головой собрать ваши поделки в открытие века в области молекулярной физики.

– Понятно, – кивнул Федор. – Серега, не хотелось бы путать тебе карты, но если ты сейчас же не унесешь отсюда свои кости, я К-мезон сделаю из тебя.

– Вот это уже конструктивный разговор, – обрадовался Керенкер. – Я так понимаю, Федор, что ты нашел способ превращения человека в К-мезон? Диктуй формулу, я запатентую, гонорар в равных долях.

– Ну, что ты будешь с ним делать? – сказал мне Федор, разведя руками.

– Серега, изобрети что-нибудь попроще, – посоветовал я. – Что ты привязался к этим мезонам?

– Что например? – поинтересовался Керенкер.

– Например, открывашку консервов. А то 20-й век на исходе, а мы все этим ятаганом открываем, – я кивнул на консервный нож с деревянной ручкой, лежавший рядом с графином с водой. – Или придумай дистанционный выключатель света, чтобы люди не ругались, чья очередь выключать свет.

– Я понял, мучачос, с вами каши не сваришь, – сказал Керенкер и стал собирать со стола журналы и тетради. – Открывашки, выключатели… А веник на батарейках вам не изобрести? С вашим горизонтом мышления мне даже в лаборанты не просочиться.

Серега ушел, а мы с Федором немедленно закрыли дверь на два оборота ключа, чтобы хоть на время обезопасить себя от молекулярной физики. Хватало нам и своих забот, чтобы еще и на Керенкера ишачить. Что ни день, то бег с препятствиями, из которых главной головной болью была начинающаяся с 24 декабря зачетная неделя. Справедливости ради, признаю, что ни зачетная неделя, ни начавшаяся после новогодних праздников зимняя экзаменационная сессия каких-то потрясений в нашей студенческой жизни не вызвали, поэтому перелистнем календарь и окажемся где-то в конце января 1985 года…

Нет, об одном эпизоде той поры я все-таки расскажу. Эпизод, относящийся именно к самому кувыркальному времени – зачетной неделе. Ничего особенного, но как фрагмент студенческого бытия, он получился забавным. 28 декабря я вместе со своей 12-й группой сдавал зачет по предмету, который назывался «Экономика энергетики». Это был последний зачет, остальные уже были собраны в зачетке и услаждали мою душу, как мед. Но давно известно – если есть мед, значит, найдется и деготь.

Впрочем, я знал, что легко с экономикой энергетики не будет. И вот почему. Сильно невзлюбил меня преподаватель этой важной дисциплины кандидат экономических наук Левичев Павел Иванович. Просто со страшной силой. А я с той же силой невзлюбил его. Так бывает, ребята. Поройтесь в своей памяти, и вы вспомните, что тоже кого-то не любили безо всякой причины, а кто-то по тем же мотивам не любил вас.

Не было ни одной причины для нашего взаимного невзлюба, но когда взгляд Павла Ивановича натыкался на меня, его начинало корежить. Меня так не выгибало, потому что я старался на него не смотреть. А если не смотреть было нельзя, то смотрел искоса, под углом. А Левичева просто распирало. Еще больше его распирало, если он меня в аудитории не находил. Это было, когда пару раз я давал себе выходной и на его лекцию не ходил. В этих случаях Павел Иванович выдувал из ноздрей пламя, а из ушей дым. Он требовал меня отыскать и принудительно доставить в аудиторию, потому что он лично пять минут назад видел меня в коридоре, и я был жив и здоров. Посылал нашего старосту Кудряшова в деканат, чтобы там снарядили экспедицию по мою душу. Минут пятнадцать бесновался, что студентам очень нравилось – можно было отвлечься от той нудятины, которой он нас пичкал. Хорошо еще, что Левичев не вел в нашей группе семинары, а то я бы сверкал двойками, как маршал орденами. Федор, смеясь, говорил, что Павел Иванович нервничает только в двух случаях, когда меня видит и когда меня не видит. Это слишком сильно сказано, но я знал, что моя фамилия не только входила в список людей, вызывавших у Левичева антипатию, она его возглавляла. Мне отплатить Левичеву было нечем, кроме как фигой в кармане, но уж фигами я накормил его по кадык.

Я, конечно, по отношению к Левичеву человек предвзятый, но даже те, кто относился к нему объективно, находили, что это довольно вспыльчивый, импульсивный препод с энергией трехфазного генератора. Маленький, с зачесанными назад длинными волнистыми волосами, в костюме сложной цветовой гаммы, который делал Левичева узнаваемым в любой дали. Из того немногого хорошего, что я о нем слышал, была невероятная чистоплотность Левичева. Хотя, возможно, это как-то по-другому называется. Каждые пятнадцать минут пребывания в аудитории, он протирал руки какой-то жидкостью из бутылочки, и эту процедуру повторял после каждого общения с нами, если студент находился ближе метра до его очков. На зачет он принес, по меньшей мере, три таких бутылочки, если я все их видел.

Итак, зачет по экономике энергетике. Левичев при всей своей экспансивности студентов валил редко, это правда, и наша группа постепенно освобождала аудиторию в А-корпусе в хорошем настроении. Даже Витька, который отважно глядя в глаза Павлу Ивановичу, назвал его Иваном Павловичем, а сдаваемый предмет «экономика энергетики» – энергетикой экономики, даже он ушел с записью в зачетке – «зачтено». До нас с Ольгой Перфильевой отличился только мой сосед по комнате Федор, который решил завершить зачетную неделю суперменским фортелем. Взяв с преподавательского стола билет, Федор, даже толком не глянув, что там, в билете написано, заявил Левичеву, что будет отвечать без подготовки. Расчет его был виден и слепому – получить за этот подвиг оценку на балл выше. Ему бы глянуть, как зловеще блеснули очки Левичева, но Федор, устраиваясь на стуле рядом со стулом Павла Ивановича, на очки его не глянул, за что и был наказан. Левичев за две минуты доказал, что Федор в предмете ни в зуб протезом, при том, что полторы из этих двух минут Федор зачитывал вопросы билета. Федор, обескуражено ухмыляясь, вышел из аудитории первым и долгое время оставался единственным, кто покинул ее без зачета. А так, Павел Иванович был вполне доброжелателен к студенческой массе и расписывался в зачетках напротив слова «зачтено» без задержек.