Владимир Семенов – Студенты – 2 (страница 13)

Мы немного поспорили с Гнездовым насчет моей харизмы, но все козыри были у него и мне пришлось развернуться и спешно покинуть общагу. Бежать за мной замдекана не рискнул, все-таки конец октября на улице, простудиться недолго. Поэтому он переключился на Федора и Андрея, пытаясь выбить из них показания, кто я такой. Но поскольку Федор и Андрей никогда меня раньше не видели, то и сказать ему, кто я такой, не смогли. Точку в этом эпизоде поставила вахтерша баба Нюра, которая всегда зорко следит за развитием событий на подконтрольной территории, и мимо которой без пропуска и мышь не проскользнет:

– Не наш, – веско сказала она, закрыв тем самым прения по моему вопросу…

Выйдя из кабинета замдекана вместе со всеми студентами, я притормозил возле Татьяниного стола. Не добровольно, конечно, делать мне больше нечего, а исключительно потому, что она махала мне руками, как матрос-сигнальщик.

– Передай все, что слышал в кабинете Евгения Николаевича вашему Сафонову, – приказала Татьяна, глядя на меня холодными глазами.

Красивая девушка, ничего не скажешь, но только пока она на тебя не смотрит. А как взглянет… вы когда-нибудь Медузу-Горгону видели? Нет? И не надо.

– Или скажи ему, чтобы зашел ко мне, – добавила она.

– Не передам и не скажу, – отказался я.

– Почему? – нахмурилась она.

– В нашей группе нет Сафонова, – злорадно ответил я.

Несколько секунд она кисло меня разглядывала, как разглядывают просроченный кефир, потом достала толстый журнал и одним движением открыла его на нашей группе. Не найдя там Сафонова, Татьяна вновь неодобрительно взглянула на меня, словно отсутствие в списках нашей группы Сафонова – мои фокусы.

– Как вы меня все достали, – поведала она мне. – А в какой он группе?

– Вообще такого не знаю.

Татьяна некоторое время размышляла над этой проблемой, глядя, как последние отличники покидают деканат, потом захлопнула журнал и бросила его в ящик стола. Потом вспомнила, что я все еще тут и не по своей вине и чуть мягче, чем до этого, сказала:

– Сам видишь, какая у нас запара. Сафонов случайно попал в этот список.

– Бывает, – неопределенно ответил я. – А кто он такой?

– Не забивай себе голову вещами, к которым ты никаким боком…

В этом наставлении был здравый смысл, поэтому я последовал ему с максимально возможной точностью. Вышел и вытряхнул из головы все то, чем меня тут сегодня грузили. Правда, как оказалось, вытряхнулось не все. Кое-какие Гнездовские фразы осели в мозговых извилинах.

Прибыв в общагу, которая по-прежнему находилась на проспекте Фридриха Энгельса, я поздоровался с вахтершей Полиной Сергеевной и протянул руку к щиту с ключами. Ключа с номером на бирке – 23 на щите не было, что означало, что Федор меня опередил.

Полина Сергеевна, с которой, чем старше мы становились, тем меньше враждовали, оторвалась от докладной декану на какую-то свежую жертву из числа первачков и подтвердила мою догадку:

– Двадцать третья? Закиев ключи забрал.

…Да, многое изменилось в моем жизненном укладе. Андрей Германсон и его тезка Мирнов с началом 4-го курса в нашей общаге не жили, а переехали вместе со своими подругами куда-то на съемные квартиры в городе. При очередном распределении комнат Федор выковырял себе 23-ю комнату, которая удобно располагалась в закрытом отсеке общаги на первом этаже. Чем удобно? Да тем, что меньше шума сюда проникало с других отсеков, те же плюсы были, когда шумели мы. Выбил Федор эту комнату для себя любимого, но потом, отдавая себе отчет, что он не шах персидский, и одному жить в комнате ему никто не позволит, позвал меня. В 104-й комнате меня ничто не держало, поэтому я согласился. Когда мы оккупировали эту 23-ю комнату, то стали думать, кого взять третьим жильцом. Федор предложил Серегу Калакина, я Женьку Ефремова. Оба варианта были приемлемыми, ребята были свои, прошедшие горнило многочисленных испытаний, поэтому решили бросить жребий. Нашли монетку достоинством в 10 копеек, Федор ее подбросил, и она лихо покатилась под стол. Я сказал Федору, что его культяпками только в цирке жонглировать, после чего мы оба нырнули под стол. Конечно, мы слышали звук открывающейся двери, но были слишком удивлены поведением монетки, которая стояла ребром меж двух половиц, и не сразу отреагировали на чей-то приход.

– Можете не прятаться, – сказал нам голос Андрея Германсона. – Я все равно вас вижу.

– Германсона возьмем третьим, – сказал я Федору.

Федор, там же под столом, пожал мне руку и мы с ним, отряхивая с себя паутину, крошки и остальной мусор, вылезли из-под стола. Вписать Андрея третьим в 23-ю комнату оказалось лучшим решением, благодаря которому мы с Федором получали возможность пребывать в более комфортных условиях, нежели остальные аборигены общаги. Андрей не возражал, правда, поставил условием, что в любой момент его койка в комнате может быть им востребована исходя из складывающейся обстановки в отношениях с подругой. И не только востребована, но и предоставлена. Это было справедливо, поэтому мы ударили по рукам…

…Это было в октябре, после того, как мы вернулись из колхоза «Ленинский путь», в котором добывали из земли картошку. Октябрь прошел, календарь показывал середину ноября, и на улице была скользина и холодина, что, впрочем, для наших мест вполне привычно.

В этот вечер я был страшно зол, потому что пока добирался до общаги, замерз как снеговик. Мне пришлось провожать девушку по имени Ирина на край Иваново, куда автобусы ходили только раз в год 29 февраля. Я был уверен, что она прекрасно доберется до своего дома и без моего участия, но Ирина скорчила такую гримасу, что пришлось ехать. Кроме этого, я перед самым входом в общагу поскользнулся на ледяной корке и грохнулся оземь. Так что, настроение было на тройку с минусом. В общаге, стащив зубами перчатки, я первым делом прижал руки к горячей батарее. У меня, когда наступают холода, быстрей всего почему-то руки мерзнут.

– Здоров, дядя Вова, – сказал кто-то за спиной.

– Здоров, – ответил я, не оборачиваясь. Не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть Серегу Керенкера. Когда натыкаешься на него по пять раз за день, то на шестой уже хочется, чтобы он провалился куда-нибудь.

– Чего ты к батарее прилип? – участливо спросил Керенкер. – На улице настолько холодно?

Пришлось все-таки обернуться и глянуть на человека, от которого в общаге нет никакого спасения.

– На улице, как на улице, – буркнул я.

Чтобы избежать обсуждения климатических отличий Иваново от тех мест, откуда он был родом, я отодрал руки от батареи и пошел в свой отсек. Была небольшая надежда, что Керенкер туда не пойдет, но она не сбылась. Серега побрел за мной, спрашивая у стен, отчего общага кишит людьми, равнодушными к человечеству вообще и к человеку с фамилией Керенкер в частности. Его стенания привели к тому, что я остановился, достал из кармана рубль и, молча, протянул ему. Я был убежден, что Керенкер выхватит рубль быстрей, чем смерч сдувает бумажку, и даже спасибо не скажет. Только буркнет, что завтра отдаст и побежит обратно. Нет, правда, обычно он так всегда и делал. Долги Керенкер отдавал без особых проблем, редко после напоминания. Кроме одного случая, с Витькой…

…Витька был одержим игрой в лотерею. Кажется, сейчас это называют лудоманией, но тогда я этого слова не знал и Витьку называл просто лотерейщиком. Да если бы и знал, сомневаюсь, что Витьке от этого бы полегчало. Он с каждой стипендии, с каждого заработанного в ночных фабричных трудах пятерика покупал лотерею и ничего не выигрывал. Никогда и ничего. Другой бы от такого фарта давно сошел бы с дистанции, но Витька верил в свою звезду и считал, что каждый проигрыш увеличивает его шансы на джек-пот. Джек-потом он признавал выигрыш, которого хватит на стаканчик мороженого. И вот, как-то разглядывая жадными глазами барабан, в котором крутились лотерейные билеты под названием «Спринт», и, мучаясь сомнениями какой билетик цапнуть, Витька почувствовал прикосновение чужой руки на своей. Сдвинув глаза набок, Витька узрел рядом с собой Серегу Керенкера.

– Вон тот билет возьми, – сказал Керенкер Витьке. – Тот, что торчит под углом.

Уверенно сказал, так, что Витька собиравшийся послать Керенкера на хутор, посылать его не стал, а призадумался. Имеющийся негативный опыт его взаимоотношений с лотереями подсказывал, что если взять случайный билет, он гарантированно обеднеет на пятьдесят копеек, так почему бы не последовать совету профессионального прохиндея Керенкера? В крайнем случае, если результат будет таким же, как он обычно и бывает, можно будет свалить неудачу на непрошенного советчика. А то и дать ему щелчок по длинному носу. И Витька запустил свою лапу в барабан.

– Не тот, – регулировал его действия Керенкер. – Левее. Еще левее. Куда ты полез своими граблями, слепой, что-ли? Стоп. Да, этот.

Барабанщик равнодушно следил за Витькиными манипуляциями. Он знал, что в его барабане никогда выигрышей не водилось, хоть левей бери, хоть правей. Витька вытащил билет, на который откладывал от обедов пять дней подряд, медленно развернул его и обратился в камень. Лотерея «Спринт» хороша была тем, что в ней сразу указывалось – «без выигрыша». Поговаривали, что кто-то в «спринт» поднимал три, пять и даже десять рублей. И даже двадцать пять рублей. Я до случая с Витькой был убежден, что это вранье, обычная замануха.