Владимир Семенов – Студенты – 2 (страница 12)

– Зачем? – сумрачно спросил я.

– Не сказали, – ответил Кудряшов.

Другой бы староста под кожу залез, но хотя бы из любопытства узнал, зачем деканат вызывает студента, но только не Андрей Кудряшов. Вот уж студень был, ничем его не раздраконить. Как-то еще на первом курсе ему в деканате сказали, что один из экзаменов ближайшей сессии ему сдавать не надо, препод выставил «отлично» автоматом. Любой из нас от такой новости заискрил бы бенгальским огнем, а Кудряшов ушел из деканата, даже не узнав, по какому предмету он избавился от экзамена. На моей памяти Кудряшов только один раз проявил любопытство, когда в спортзале уронил гирю на ногу Сереге Калакину. Он поинтересовался у Сереги, не больно ли ему…

– А ты бы спросил, – с трудом сдерживая раздражение, посоветовал я Кудряшову. – За спрос не съели бы.

– Вот в два часа и спросишь, – невозмутимо ответил наш староста.

Ответил и пошел. Я проводил Кудряшова долгим задумчивым взглядом, но это не сработало – он не загорелся…

Я, пока шел в деканат, выполнил всю вышеизложенную процедуру без купюр, не только старательно пронзая взглядом стекла каждого третьего окна, но и фиксируя собственное отражение в них, что, как установлено опытным путем, усиливает эффект.

Удивительно, но в деканат я едва протиснулся, причем одновременно со мной пытались туда войти еще двое горемык. Горемык я знал, оба были с нашего потока, но до этой минуты я числил их ботанами, за четверку наплачут ведро слез, а за тройку в этом же ведре утопятся. То, что они оказались в деканате в одно время со мной, выглядело, по меньшей мере, странно.

Внутри деканата тоже было не протолкнуться, некоторых ребят, вроде Васи Беляева, я знал, некоторых нет. Парочка ребят, которых я иногда встречал в общаге, были пятикурсниками с хорошей репутацией.

Татьяна со Светланой, как фурии носились по комнате и что-то выспрашивали у собравшейся братии и сестрии, общее число которых было не меньше десяти. Одна из двух девчонок, присутствующих на этом сборе, была с нашего потока, из 17 группы и звали ее Ольга Лужина. Я ее терпеть не мог с тех пор, как однажды в общаге на вопрос дежурного преподавателя, кто накурил в актовом зале, она указала на меня. Препод даже не ее спросил, а так, подвесил вопрос в пустоту, но проходившая мимо Лужина указала на меня. Не то чтобы мне это чем-то грозило, но всегда неприятно наблюдать, как в вас тычут пальцем, особенно, если вы сами не любите, когда накурено. Мне стоило некоторых трудов убедить препода, что я вообще не курю, а эта милая девушка с пуговкой вместо носа меня с кем-то спутала. Встретив Лужину спустя некоторое время на общажных просторах, я максимально корректно посоветовал ей носить очки. Во избежание, так сказать. Лужина, не откликаясь на дружеский совет, быстро юркнула в дверь своей комнаты, закрыла ее на ключ и оттуда крикнула, что я хам. Так что любить мне ее было не за что…

– Исчезни, – сказала мне Татьяна, пробегая мимо. – Видишь, не до тебя.

– Как исчезни? – удивился я. – А зачем тогда вызывали?

Татьяна перешла с бега на ходьбу, а еще через секунду остановилась.

– Кто тебя вызвал? – несколько раздраженно спросила она.

– Ну, вероятно, кто-то из вас. Староста нашей группы сказал, что меня вызывают в деканат к 14.00. Я, как видишь, не опоздал.

– Кто у вас староста?

– Да ты его знаешь… Такой коренастенький паренек… У него всегда вид, будто он только что пять рублей потерял…

– Давай, еще ты расскажи нам про старост. Мне уже по ночам снится, как я их убиваю тупым зазубренным ножом… Кудряшов что-ли?

– Точно.

Татьяна поднесла к глазам тетрадку и стала там что-то вычитывать.

– Вот же полено этот ваш Кудряшов, – в сердцах сказала она. – Вызвали Сафонова из вашей раздолбайской группы, а не тебя.

Я ничего не успел ей ответить, потому что дверь в кабинет замдекана по старшим курсам открылась, и оттуда выглянул сам Гнездов Евгений Николаевич, который собственно и был замдекана по старшим курсам. Его мы пока знали не так хорошо, как замдекана по младшим курсам Шингарева Марка Романовича, опыт общения с которым убеждал нас, что замдеканами назначаются люди только с киллерским прошлым. Марк был виртуозом – потрошителем, особенно студентов первых курсов. Да и вторые-третьи курсы Марк тоже подстригал, будь здоров. Когда поблизости звучал его добрый голос, у половины из нас начинался нервный тик…

– Собрались? – произнес Гнездов поверх голов.

– Да, – ответила Светлана. – Тут все, согласно списку.

– Ну, заходите, товарищи светлое будущее советской науки, – со смешком сказал замдекана и отступил вглубь кабинета.

Я судорожно глотнул сухим горлом и в панике посмотрел на Татьяну.

– Заходи вместе со всеми, – прошипела Татьяна и пихнула меня своим крошечным кулачком в направлении кабинета замдекана.

Пока я размышлял, какие неведомые силы приобщили меня к светлому будущему советской науки, приглашенные лица принялись рассаживаться в небольшом по размерам кабинете Гнездова. Он был примерно таким же, как кабинет Марка, но светлее из-за двух окон. У Марка окно было только одно, и оно всегда было завешено шторой.

Сидячих мест всем не хватило, но пока светлое будущее озиралось по сторонам, я упал на стул у входа. Несколько ребят, разглядев стулья сквозь толстые стекла очков, последовали моему примеру, но половина так и осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу.

– Не знаешь, зачем нас сюда загнали? – шепотом спросил я соседа справа. Но мой вопрос предсказуемо остался без ответного шепота, поскольку соседом справа оказалась Лужина, которая сделала вид, будто меня не существует.

– Не будем терять времени, – объявил замдекана по старшим курсам. – И начнем наше небольшое совещание. Возражений нет?

Я всегда думал, что этот вопрос ответа не требует, но я ошибался.

– Нет, – сказал голос Васи Беляева и все, включая меня, посмотрели на него.

– Как вы уже поняли, в этом кабинете присутствуют студенты – старшекурсники, имеющие наиболее твердые знания в области изучаемых предметов. У многих из вас есть самостоятельно проведенные исследования, научные работы, публикации и даже монографии, – скучным голосом сказал замдекана. Впрочем, веселым голосом эту хрень и не скажешь.

Я бегло оглядел присутствующих, пытаясь по внешним признакам определить, кто тот гений, что успел даже монографию тиснуть. Гений выдал себя сам.

– Опубликована только одна монография, – сказал скромняга Вася. – Вторая еще в печати.

Вася Беляев был единственным из присутствующих здесь одаренностей, кто поддерживал беседу с Евгением Николаевичем Гнездовым. Остальные молчали, как и я. Но мне-то можно молчать, у меня из вклада в науку в активе всего пара списанных с «рыбы» курсачей, а эти ребята, все, как один, с головами шире плеч. Впрочем, вскоре замолчал и Вася, и в дальнейшем говорил только замдекана.

Говорил он минут пятнадцать, но поскольку его речь я не стенографировал, воспроизвести ее дословно не смогу. Озвучу только общий смысл. Замдекана рассказал нам о том, что нескольким из нас, кто добьется наибольших успехов в научной деятельности, по получении диплома об окончании института будут предложены вакансии при кафедрах. Поэтому наша судьба в наших руках.

– Будет приниматься во внимание личный вклад каждого в научные разработки, количество публикаций в научно-технических изданиях, монографий…

Евгений Николаевич сделал поклон в сторону Васи Беляева, который на поклон ответил небрежным кивком. Можно было уже сейчас не сомневаться в том, что одно место при кафедре забронировано за ним. Васе осталось только выбрать, на какую кафедру обратить свой взор.

– А если кому-нибудь из вас удастся совершить открытие и вписать тем самым свое имя в летопись научно-технического прогресса, тому место научного сотрудника будет предложено немедленно. Не говоря уж о премии, которой будет поощрен изобретатель.

Ко мне ничего из сказанного не относилось, поэтому я больше разглядывал обстановку кабинета, нежели слушал байку про ковку судьбы своим собственным молотом. Так себе обстановка, на мой взгляд. На стене висел стенд с прозрачными кармашками, в которых торчали листы бумаги, стоял шкаф со стеклянными дверцами, до отказа набитый толстыми папками и пачками исписанных листов. Такие же пачки кучей лежали на подоконниках окон, выходивших во внутренний двор института. Меня всегда беспокоило, как они находят в этих кучах то, что вдруг понадобилось?

Пожелав нам успехов и здоровья, Евгений Николаевич выбрался из-за стола и, двигаясь вдоль стены, стал пожимать нам руки. Мне тоже досталось его рукопожатие, хотя при взгляде на меня, лицо Гнездова выразило некоторое недоумение. Было заметно, как что-то булькало в его памяти, но что именно, он так и не вспомнил, а помогать ему я не собирался. Дело в том, что недели две назад мы с ним повздорили в общаге, когда он, будучи ответственным по нашей клоаке встретил меня на входе в эту самую общагу. И встретил не хлебом-солью, а утверждением, будто я нахожусь в нетрезвом состоянии. Нас было трое: я, Федор и Андрей, который Германсон, и все мы были в одинаковом состоянии, но наехал он только на меня…

…Что-то во мне, видимо есть. Что-то, что заставляет людей отдавать мне предпочтение, когда надо кого-нибудь для чего-нибудь выбрать…