Владимир Щербаков – Рамзес Корчагин (страница 9)
***
Воины пытались найти утешение в обществе друг друга. Они собирались в маленькие группы, пили горькое пиво в тавернах, рассказывали старые истории, смеялись над давними шутками, которые никто, кроме них, не понимал. Иногда это помогало — на час, на два, на целый вечер. Но этого было мало. Пустота внутри была слишком велика, чтобы заполнить её чужим теплом.
Часть из них обратилась к алкоголю, чтобы заглушить боль. Сначала просто кружка-другая за ужином, потом кувшин, потом несколько кувшинов в день. Они пили ячменное пиво, крепкие настойки на травах, чистый спирт, который использовали для обработки ран, — всё, что горело и туманило сознание. Но от этого становилось только хуже. Алкоголь не убивал воспоминания, он лишь делал их более размытыми, но при этом более липкими, более назойливыми. А наутро похмелье приносило с собой новую волну стыда и отвращения к себе.
Другие искали утешения в запретных ритуалах. Некоторые пробовали призвать тени обратно — не врагов, а тех, кого потеряли, — и впадали в безумие, когда из круга выходили не лица друзей, а всё те же безликие маски. Третьи просто уходили в себя, переставали разговаривать, переставали есть, переставали выходить из дома. Их глаза становились пустыми, как у тех самых безликих стражей, и никто не знал, как вернуть их обратно.
Один за другим воины начали погибать. Некоторые покончили с собой, не в силах больше нести тяжесть своей травмы. Они вешались на тех самых стенах, которые когда-то защищали, топились в реках, вскрывали вены старыми боевыми ножами. Их находили с письмами, в которых было всего несколько слов:
Другие просто пропадали. Исчезали в одну ночь, оставляя после себя пустые комнаты и нераспечатанные награды. Они не могли взглянуть в лицо миру, за защиту которого так упорно сражались. Возможно, они становились отшельниками и уходили в монастыри, расположенные на окраинах государства, где тишина и одиночество были единственными лекарствами. А кто просто уезжал в другие страны — за море, за горы, за пределы известного мира, надеясь, что смена места изменит и то, что у них внутри.
Никто точно этого так и не смог выяснить. И, возможно, никто особенно не старался. Мир, который они спасли, оказался благодарным, но не любопытным. Живые спешили жить дальше, а мёртвые — и те, кто ушёл добровольно, и те, кто был убит тенями, — быстро становились просто именами на длинном списке у подножия статуи.
***
В конце концов, остались лишь единицы. Их можно было пересчитать по пальцам одной руки. Пять человек из двух тысяч. Пять живых, дышащих, более или менее здравых рассудком воинов, которые не сдались, не спились, не повесились и не ушли в монастыри. Они были сломлены — да, безусловно. Каждый нёс на себе груз потерь, который мог бы раздавить десяток обычных людей. Их тела были изранены, их души — истерзаны. Но они не сдавались.
Они жили в небольшом доме на окраине бывшего монастыря Ветреный Пик, который после битвы превратился в мемориал. Каждое утро они вставали, делали зарядку — старые боевые упражнения, въевшиеся в мышечную память, — завтракали кашей и сушёным мясом, а потом расходились по своим делам. Один чинил крышу, другой возился в небольшом огороде, третий точил мечи — на всякий случай, хотя теней не видели уже много лет. По вечерам они сидели у камина, молчали или обменивались редкими фразами. Им не нужно было много слов — они понимали друг друга без них.
Они знали, что их миру всегда будут угрожать новые угрозы. Не обязательно тени — возможно, что-то другое, неведомое, ещё более страшное. Мир Основания был хрупким, и трещины в его реальности могли выпустить наружу что угодно.
И они были полны решимости встретить эти угрозы лицом к лицу. Не потому, что хотели геройствовать. Не потому, что ждали награды или славы. А просто потому, что не умели иначе. Война стала их домом, а битва — единственным языком, на котором они могли говорить с миром.
***
Но когда они смотрели на мир, за спасение которого они так упорно боролись — на мир, который уже почти забыл о тенях, который строил новые дома, растил детей, торговал на ярмарках и ссорился из-за мелочей, — они не могли не задаться вопросом, стоило ли оно того.
Стоило ли жертвовать всем, что у них было: своей юностью, своими близкими, своим здоровьем, своей способностью радоваться простым вещам, своим душевным покоем — ради мира, который никогда не станет по-настоящему безопасным?
Это был тяжёлый вопрос. Они задавали его себе каждую ночь, глядя на огонь в камине. И каждый раз ответ был разным.
Иногда казалось, что да, стоило. Что каждая спасённая жизнь, каждый ребёнок, который вырос и никогда не видел теней, каждый старик, умерший в своей постели, а не на клыках монстров, — это оправдание всех жертв.
В другие ночи ответ был «нет». Что они отдали всё, а получили лишь тишину и пустоту. Что мир оказался неблагодарным и быстро забывающим. Что, возможно, было бы лучше, если бы они просто ушли в тень вместе с теми, кого защищали.
Это покажет только время. Время, которое в мире Основания текло всё так же странно: то ускоряясь, то замедляясь, словно само не знало, куда двигаться. Возможно, через сотню лет от воительниц не останется даже памяти — только статуя на площади, которую никто не помнит, зачем поставили.
А возможно, их история станет легендой, которую будут рассказывать детям у костра, и в этой легенде не будет ни алкоголизма, ни самоубийств, ни пустых глаз — только подвиги, слава и счастливый конец…
Но пятеро выживших, сидящих у камина в старом монастыре, знали правду. И молчали. Потому что некоторые истины нельзя произносить вслух — они могут разрушить даже тот хрупкий мир, который ты спас ценой всего, что у тебя было.
За окном вставало солнце. Тени, настоящие, обычные тени от деревьев и домов, удлинялись и укорачивались, следуя за светом. И в этом не было ничего странного или страшного. Впервые за долгие-долгие годы.
Но воины всё равно держали мечи под рукой.
На всякий случай.
Путешествие в тёмный лес
Однажды Медвежонок и его друзья отправились в новое путешествие по Тёмному лесу. Утро начиналось как обычно: солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, птицы пели свои незамысловатые песни, а Медвежонок, как всегда, думал о горшочке мёда, который остался у него в кладовке. Но едва они переступили знакомую тропинку, ведущую к ручью, как нечто неуловимо изменилось.
Лес, который они знали с детства, вдруг стал чужим. Воздух, прежде пахнущий хвоей, земляникой и мокрой корой, теперь отдавал затхлостью и чем-то металлическим, словно перед грозой. Но гроза не собиралась. Небо оставалось ясным, однако солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, почему-то не согревали. Они ложились на землю бледными, болезненными пятнами.
Что-то тёмное и зловещее довлело над ними. Что-то, что заставило даже самых храбрых из них трепетать от страха. Хрюндик, обычно семенивший впереди всех и радостно повизгивавший, теперь прижимался к ноге Медвежонка. Ушастик, вечно деловитый и суетливый, то и дело поправлял очки дрожащими лапами и оглядывался через плечо. Даже Грустик, привыкший к вечной тоске, вдруг замолчал и перестал жаловаться на свой хвост — настолько сильным было новое, незнакомое чувство, сдавившее его ослиное сердце.
— Медвежонок, — прошептал Хрюндик, едва шевеля розовым пятачком. — Мне кажется, или кто-то смотрит на нас из-за тех кустов?
— Тебе кажется, Хрюндик, — ответил Медвежонок, хотя сам вовсе не был в этом уверен. Он даже на мгновение пожалел, что не взял с собой второй горшочек мёда — для храбрости. — Но чтобы убедиться, давай не будем смотреть в ту сторону.
Однако совет оказался бесполезным. Потому что, когда они попытались не смотреть, их глаза сами собой, словно подчиняясь чужой воле, повернулись к зарослям папоротника. И там, среди зелёных стеблей, им показалось, что кто-то шевелится. Тень без тела. Движение без звука.
По мере того, как они углублялись в чащу, воздух становился плотнее, словно его заменили киселём. Дышать делалось труднее, а каждый шаг давался с усилием, будто невидимые руки тянули их назад. Воздух наполнялся ощущением ужаса — не громкого, не панического, а того, тихого и липкого, который проникает в душу медленно, как холодная вода в сапог.
Деревья искривлялись. Ветви, которые раньше дружелюбно протягивались к путникам, теперь вытягивались, как скрюченные пальцы древних старух, готовые схватить, сжать и не отпустить. Берёзы, обычно белые и стройные, покрылись чёрными пятнами, похожими на проказу. Дубы, гордые и вековые, сгибались под тяжестью собственных крон, словно кланялись невидимому властелину тьмы.
— Мне это не нравится, — сказал Ушастик, остановившись и уперев лапы в бока. — Я знаю здесь каждую нору, каждую кочку. Но сейчас… сейчас я не узнаю ни одного дерева. Мы не туда свернули?
— Мы свернули туда, куда свернули, — философски заметил Медвежонок, хотя его голос дрожал. — Вопрос в том, почему лес решил свернуть вместе с нами.
Их пугал не только искривлённый лес. Странный шёпот, эхом разносившийся по подлеску, заставлял шерсть подниматься дыбом. Он доносился отовсюду и ниоткуда одновременно. Это было не одно слово и не одна фраза, а тысячи голосов, перешёптывающихся между собой на языке, которого никто из друзей никогда не слышал. Иногда шёпот становился громче, и тогда в нём можно было различить отдельные звуки — шипение, треск, влажный чавкающий звук, от которого у Хрюндика подкашивались ноги.