Владимир Щербаков – Рамзес Корчагин (страница 11)

— Друзья! — закричал Медвежонок, голосом, который прорвал пелену безумия. — Держитесь за меня! Не слушайте голоса в голове! Слушайте меня! Мы вместе! Мы пройдём через это! Мы уже проходили через трудности! Помните наводнение? Помните, как мы искали хвост Грустика? Помните, как спасали Ушастика от его собственной норы? Это просто очередное приключение! Страшное, но просто приключение!

И они услышали. Сквозь вой, сквозь шёпот, сквозь холод и тьму они услышали голос своего друга — простого, доверчивого, немного глупого, но бесконечно верного медвежонка. И это стало их якорем.

Они отказывались сдаваться. Тёмный лес был их домом, и сейчас его судьба зависела от них. И больше ни от кого. Никакие короли, никакие рыцари, никакие волшебники не придут им на помощь. Только они — медвежонок, поросёнок, ослик, кролик и сова — могли спасти то место, где они родились, росли и где их любили.

И вот, с трепещущими сердцами и дрожа от страха и ужаса, с трудом справившись с первыми врагами, они устремились в самое сердце тьмы — в центр леса. Тропинка, которую они знали как свои пять пальцев, превратилась в узкий, извивающийся коридор между стволами, которые росли так близко друг к другу, что ветви сплетались над головами в сплошной, непроницаемый полог.

Здесь, в глубине, не было даже намёка на свет. Тьма была абсолютной, плотной, осязаемой. Медвежонку казалось, что он идёт сквозь чёрную патоку, которая обволакивает его, проникает в шерсть, забивается в уши и ноздри. Он шёл на ощупь, держа за лапу Хрюндика, который держал за хвост Грустика, который держал за ухо Ушастика, который держал за крыло Уизл. Они двигались как единое существо о пяти головах, спотыкаясь о корни, о которые раньше никогда не спотыкались, потому что этих корней здесь раньше не было.

— Мы почти на месте, — прошептал Ушастик, хотя никто не понимал, откуда он это знал. — Я чувствую это. Прямо здесь, за этими кустами.

— Какими кустами? — спросил Хрюндик дрожащим голосом. — Здесь ничего не видно.

— Теми, которые шепчутся, — ответил Ушастик.

И действительно, впереди что-то шепталось. Шелестело. Шуршало. Звук был похож на миллионы насекомых, переползающих с места на место.

Они не могли знать о том, что их ждёт впереди, но прекрасно понимали, что им придётся столкнуться с этим лицом к лицу, если у них была хоть какая-то надежда на победу. Назад пути не было. Лес за их спинами сомкнулся окончательно, превратив тропинку, по которой они пришли, в непроходимую чащу.

Ибо в этом мире, за пределами нашего собственного видимого мира, есть такие вещи и создания, которые никогда не стоит беспокоить. Они спят в глубоких колодцах времени, в расщелинах между секундами, в забытых уголках реальности, куда не заглядывают ни боги, ни смертные. И они спят не потому, что слабы. А потому, что пробуждение их ужасно для всех — и для них самих, и для тех, кто их разбудил.

Но будучи потревоженными, обратного пути не будет. Не будет возможности закрыть книгу, забыть ритуал, сделать вид, что ничего не случилось. Будильник прозвенел. И теперь оставалось либо встретить то, что проснулось, либо быть поглощённым им.

Наконец, Медвежонок и его друзья приготовились к финальной битве, прекрасно осознавая, что на кону стоят их собственные души.

Хрюндик, Грустик и Ушастик шагали за ведшим их вперёд Медвежонком. А Уизл замыкала их маленькое шествие. Хрюндик молился всем богам, которых не знал. Грустик шептал что-то о том, что, наверное, это был неплохой способ умереть — с друзьями. Ушастик лихорадочно прикидывал планы отступления, которых не было. Уизл смотрела вверх, хотя там была только тьма, и пыталась вспомнить хоть одно заклинание, которое могло бы им помочь.

Медвежонок же просто шёл. Он не думал о смерти. Он думал о мёде. О Хрюндике. О том, что, когда всё это кончится, он обязательно устроит большой пир и пригласит всех. Даже Прыгуна, который не пошёл с ними.

«Прыгун счастливее нас», — подумал Медвежонок. И улыбнулся этой мысли.

***

Воздух стал холоднее. Не просто прохладнее — холоднее настолько, что пар шёл изо рта, хотя стоял разгар лета. Хрюндик стучал зубами так громко, что этот стук отдавался эхом от деревьев. Грустик покрылся инеем, и его и без того печальная фигура стала похожа на привидение.

По мере того как они приближались к источнику тьмы, земля под ногами начала трястись. Сначала мелко, как при ознобе. Затем сильнее, так что приходилось широко расставлять ноги, чтобы не упасть. Деревья вокруг скручивались ещё сильнее, чем раньше — их стволы закручивались в спирали, ветви сплетались в узлы, а корни выползали наружу, как змеи, спасающиеся от пожара.

И потом они увидели ЭТО.

Поляна в центре леса была огромной — гораздо больше, чем должна была быть. Казалось, пространство здесь растянулось, подчиняясь не геометрии, а какой-то иной, тёмной воле. В центре поляны возвышалась фигура.

Она была не просто высокой. Она была высотой с дерево. С два дерева. С сосну, которая росла на краю леса и которую все считали самой высокой в округе. Фигура была соткана из тьмы — не из чёрного тумана, не из теней, а из самой сути тьмы, из того первичного мрака, который существовал до того, как зажглась первая звезда.

Вокруг неё клубилась тёмная энергия — видимая, почти осязаемая. Она искрилась, как статическое электричество, но искры были чёрными, как уголь. Она потрескивала, но звук был не сухим, а влажным, как если бы кто-то разрывал сырое мясо.

Глаза фигуры — или то, что было вместо них — светились потусторонним пламенем. Это не был обычный огонь. Это был холодный огонь, синий и зелёный одновременно, который не грел, а, наоборот, вытягивал тепло из всего, на что падал его взгляд. Когда эти глаза посмотрели на Хрюндика, поросёнок почувствовал, как его сердце на мгновение остановилось. Когда они посмотрели на Грустика, ослик пошатнулся, словно потерял половину своей и без того скудной жизненной силы.

А потом фигура открыла рот. Рта у неё не было — только вертикальная расселина в том месте, где у нормальных существ располагалось лицо. Из этой расселины вырвался голос — не один, а тысячи голосов, сплетённых в один. Голос гремел, как гром в грозу, как камнепад в горах, как крушение мира.

— КТО СМЕЕТ ТРЕВОЖИТЬ МОЙ СОН?! — Заревело чудище. — КТО СМЕЕТ БУДИТЬ МЕНЯ ОТ ВЕЧНОГО ПОКОЯ?!

Земля содрогнулась от этого крика. Листья слетели с деревьев в радиусе ста метров. В воздухе запахло озоном и горелой плотью. Хрюндик упал на колени. Грустик закрыл глаза, готовясь к худшему. Ушастик инстинктивно начал рыть нору, хотя понимал, что это бесполезно. Уизл взлетела на несколько метров, но тут же рухнула вниз, сбитая волной чистого ужаса.

Но Медвежонок не упал. Не закрыл глаза. Не стал рыть нору.

Медвежонок шагнул вперёд.

Его маленькое тело дрожало. Его сердце колотилось где-то в горле. Его лапы были холодными и влажными от пота. Внутри него всё кричало: «Беги! Прячься! Притворись мёртвым!». Но его душа, та самая, простая и незатейливая душа медвежонка, который любил мёд и своих друзей, не слушала этих криков. Она знала, что если он сейчас отступит, то потеряет нечто большее, чем жизнь. Он потеряет себя.

В нём была решимость, которой он никогда не обладал раньше. Не смелость — смелость бывает громкой и яркой. Это было что-то другое. Смирение. Принятие. Готовность встретить свою судьбу, какой бы она ни была, с открытыми глазами и чистым сердцем.

— Это сделали мы, — произнёс он. Его голос сначала дрожал, но с каждым словом становился твёрже. — Мы пришли в поисках знаний, но не понимали, во что ввязываемся. Мы открыли книгу, хотя не должны были. Мы разбудили Вас, хотя не хотели. Мы не искали власти и не хотели причинить зло. Мы просто… были любопытны. И нам очень жаль. Пожалуйста, простите нас.

Он замолчал. Позади него его друзья замерли, не смея дышать. Хрюндик открыл глаза и смотрел на Медвежонка с таким выражением, с которым смотрят на героев из легенд. Даже Грустик приподнял голову.

Чудовище какое-то время смотрело на медвежонка. Его глаза-провалы мерцали неизвестными эмоциями. Возможно, это было удивление. Возможно, любопытство. Возможно, что-то ещё, чему нет названия в языке смертных.

Тишина длилась вечность. Воздух дрожал от напряжения. Тени вокруг замерли, перестав плясать. Даже шёпот стих — впервые с того момента, как они вошли в лес.

А затем, к их удивлению, чудовище снова заговорило. Но на этот раз его голос был совсем другим. Он стал гораздо мягче, тише и даже казался нежным. Гром ушёл из него, остался только шёпот — но не зловещий, как раньше, а усталый, печальный, почти человеческий.

— Ты был достаточно храбрым, чтобы встретиться со мной лицом к лицу, маленький медвежонок, — сказало оно. — Немногие смертные обладают смелостью для этого. Большинство бегут. Или кричат. Или пытаются сражаться. Но ты… ты просто подошёл и попросил прощения. Ты признал свою ошибку. Ты не стал оправдываться, не стал винить других, не стал торговаться. Ты проявил смирение.

Оно сделало паузу. Тьма вокруг него начала пульсировать медленнее, словно сердце гигантского зверя успокаивалось после долгого бега.

— И не только смирение, — продолжило оно. — Вы пришли сюда все вместе. Никто не бросил другого. Никто не спрятался. Даже сейчас, когда вы стоите перед лицом того, что может уничтожить вас в одно мгновение, вы стоите рядом. Спина к спине. Лапа к лапе. Это… редкость. Я видел много миров и много существ. Такое я видел нечасто.