Владимир Щербаков – Рамзес Корчагин (страница 12)
Оно вздохнуло — и от этого вздоха по поляне прошла волна тёплого воздуха, впервые за весь вечер. Иней на шерсти Грустика растаял. Хрюндик перестал дрожать.
— За это я сохраню вам жизнь, — сказало чудовище. — И не только сохраню. Я отпущу вас. Я уйду обратно в свой сон. И я сделаю так, чтобы вы забыли дорогу к этому месту. Чтобы вы никогда больше не нашли эту поляну, даже если будете искать специально.
Оно подняло свою тёмную руку — или то, что служило ей рукой — и щёлкнуло пальцами. Звук был похож на треск разрываемой ткани.
И мир перевернулся.
Тьма начала отступать. Не быстро — она не убегала, не растворялась в панике. Она отступала медленно, с достоинством, как старый король, покидающий трон, который больше ему не принадлежит.
Деревья выпрямились. Их ветви, которые были скрюченными пальцами, снова стали просто ветвями — шершавыми, зелёными, живыми. Кора на берёзах снова стала белой, а не чёрной. Дубы перестали кланяться и выпрямили свои могучие спины.
Шёпот стих. Сначала он превратился в обычный шум леса — стрекот кузнечиков, шелест листьев, далёкую песню дрозда. А потом и вовсе исчез, растворился в тишине, которая была не зловещей, а спокойной, тёплой, домашней.
Тени рассеялись. Те самые пляшущие тени, которые пугали их весь путь, свернулись в маленькие чёрные точки, упали на землю и превратились в обычные камешки, шишки и упавшие листья. Оказалось, что за ними не скрывалось ничего — кроме их собственного страха.
Какое-то время на земле лежала раскрытая древняя книга. Пух подошёл к ней и посмотрел на страницы. Они были пусты. Ни текста, ни рисунков, ни шрамов, ни знаков. Обычный пергамент — немного пожелтевший от времени, но совершенно чистый.
— Странно, — сказал Медвежонок. — Только что здесь было столько всего написано.
— И не говори, — вздохнул Грустик. — Как моя жизнь. Вроде бы полная событий, а посмотришь — и ничего не написано.
Но в его голосе не было привычной горечи. Скорее, лёгкая, почти добрая ирония.
А через какое-то время книга рассыпалась в прах. Не взорвалась, не сгорела, не исчезла в облаке дыма. Просто рассыпалась — медленно, спокойно, как старый дом, который решил, что его время прошло. Прах подхватил ветерок и развеял его над поляной, над деревьями, над всем Тёмным лесом. Возможно, он упал на землю и стал удобрением для новых цветов. А может быть, поднялся выше, к облакам, и исчез навсегда. Никто из них так и не узнал.
Медвежонок и его друзья облегчённо выдохнули. Этот выдох был громким, почти оглушительным — все они одновременно выпустили воздух, который задерживали с того самого момента, как чудовище заговорило с ними в последний раз.
Они столкнулись со своими страхами и вышли победителями из этой битвы. Не потому, что они были сильнее или умнее. А потому, что они были вместе. Потому что они не сдались. Потому что маленький медвежонок с пустым горшочком в голове оказался мудрее всех великих мудрецов, вместе взятых.
Они стояли на поляне, которая снова стала обычной лесной поляной — с травой, цветами и маленьким ручейком, журчавшим на краю. Солнце, настоящее, тёплое, золотое, пробилось сквозь кроны и залило всё вокруг светом. Птицы пели. Бабочки летали.
— Медвежонок, — сказал Хрюндик, подходя к медвежонку и обнимая его за ногу. — Ты был сегодня таким… таким…
— Глупым? — предположил Медвежонок.
— Нет, — Хрюндик покачал головой. — Храбрым. Но не так, как бывают храбрыми рыцари. А как-то по-другому. По-доброму.
Медвежонок почесал затылок.
— Я просто не хотел, чтобы кто-то из вас пострадал, — сказал он. — И ещё я подумал, что, наверное, каждое существо, даже самое страшное, внутри немного похоже на нас. Ему тоже нужен дом. И друзья. И, возможно, немного мёда. Кстати, о мёде…
— Медвежонок! — засмеялся Ушастик.
Они рассмеялись все вместе — даже Грустик, даже Уизл, которая обычно относилась к смеху как к недостаточно серьёзному занятию. Смех разносился по лесу, от дерева к дереву, от норы к гнезду, и лес, казалось, смеялся вместе с ними.
Но они прекрасно понимали, что никогда не забудут усвоенные в этот день уроки. Уроки Тёмного леса — настоящие, невыдуманные, выстраданные.
Об опасностях беспечного любопытства, которое может разбудить то, что лучше оставить спящим.
О силе смирения, которое оказывается сильнее любой магии и любого оружия.
И о важности встречи со своими собственными страхами — не для того, чтобы уничтожить их, а для того, чтобы посмотреть им в глаза и сказать:
***
Когда они вышли на опушку Тёмного леса — туда, где кончались деревья и начинались их родные холмы и луга — Медвежонок и его друзья не могли не почувствовать беспокойство. Тьма и зло были побеждены, высокое чудище (о котором они почему-то уже начинали забывать, словно его образ стирался из памяти) ушло обратно в свой сон, а лес снова стал уютным и знакомым.
Но воспоминания о высокой фигуре — той самой, что стояла в центре поляны, окутанная тьмой и древней силой — всё ещё хранились в их сознании. Или не совсем воспоминания. Скорее, отпечатки. Как будто кто-то очень сильный нажал на их душу пальцем, и вмятина осталась, но сам палец исчез.
Медвежонок шёл первым, напевая себе под нос песенку собственного сочинения:
Песня, надо признаться, была не очень складной, но для Медвежонка она была шедевром.
Внезапно Хрюндик ахнул. Он ахнул так громко и так пронзительно, что все остановились как вкопанные. Хрюндик редко ахал — обычно он просто пищал или, в крайнем случае, взвизгивал. Ах — это было нечто новое, и это означало, что случилось действительно нечто из ряда вон выходящее.
— Смотрите! — Воскликнул он, указывая на ближайший куст. — Там кто-то прячется!
Куст был большим, густым, из тех, в которых можно спрятать не только поросёнка, но и, например, медвежонка средних размеров. Или тигра. Тигра средних размеров.
Медвежонок и остальные бросились к кустам (Ушастик — с морковкой наготове, Уизл — с книгой, Грустик — со своим хвостом, который на этот раз он держал в зубах, чтобы он не мешался). Они раздвинули ветки и обнаружили внутри…
Тигра.
Настоящего тигра. Полосатого, рыжего, с огромными лапами и не менее огромными глазами, которые сейчас были очень-очень виноватыми. Он сидел на корточках, прижимая уши к голове, и выглядел так, словно его только что поймали на краже мёда (что, кстати, случалось).
— Прыгун? — изумился Медвежонок. — Что ты здесь делаешь? Ты же остался дома. Ты сказал, что у тебя важные дела.
Прыгун опустил голову ещё ниже. Его хвост, который обычно был самым бодрым и вертлявым хвостом во всём Тёмном лесу, сейчас безжизненно волочился по земле.
— Я… я соврал, — признался Прыгун. — У меня не было никаких дел. Я просто… я просто испугался.
— Испугался? — переспросил Ушастик с некоторым недоверием. — Ты? Прыгун? Который скачет по лесу с криком «Оп-ля!» и никого не боится?
— Все боятся, Ушастик, — тихо сказал Грустик. — Просто некоторые умеют это скрывать лучше других.
Прыгун посмотрел на ослика с благодарностью — такой искренней, какой никто из них никогда не видел на его полосатой морде.
— Я следил за вами, — сказал он, наконец, выдавливая из себя слова. — Я хотел посмотреть, чем вы занимаетесь. Я думал, если я пойду за вами на расстоянии, то смогу помочь, если что-то случится. Но если ничего не случится, то никто не узнает, что я струсил. А тигры — самые лучшие шпионы на свете! — добавил он, но в его голосе не было обычного хвастовства. Он звучал так, будто Прыгун сам не верил в то, что говорил.
Пух нахмурился. Он нахмурился редко, потому что его лоб не был приспособлен для хмурости, но сейчас он сделал усилие.
— Но Прыгун, это было не очень мудро… — начал он. — Ты мог пострадать. Если бы то чудище заметило тебя раньше, чем нас… если бы тени добрались до тебя… если бы книга…
Он не договорил. Прыгун и сам всё понимал.
Прыгун опустил голову ещё ниже. Его усы, обычно торчавшие в разные стороны, как антенны радара, обвисли и смотрели в пол.
— Я понимаю, — ответил он. Его голос стал тихим-тихим, почти как у Хрюндика. — Я просто… Я очень хотел быть таким же смелым, как все вы, ребята. Вы пошли туда, куда я побоялся. Вы сражались с тем, с чем я побоялся сражаться. А я… я просто сидел в кустах и дрожал. Какой же я тигр, если я дрожу?
На некоторое время воцарилась тишина. Лес молчал. Ветер не дул. Даже птицы, казалось, затаили дыхание. Все друзья переглядывались, не зная, что сказать. Потому что каждый из них понимал Прыгуна. Каждый из них в глубине души боялся быть трусом. Каждый из них хотел быть героем.
И тут заговорил Ушастик.
— Знаете, — сказал он, поправляя очки. — Я хотел вам кое-что рассказать. Я обнаружил кое-что, пока мы все блуждали во Тьме.
Все с любопытством обернулись к нему. Даже Прыгун поднял голову.
— Что такое? — Спросил Медвежонок.
Ушастик глубоко вздохнул. Он не привык говорить о чувствах — обычно он говорил о морковке, о планах на зиму, о том, что пора бы навести порядок в норе. Но сейчас он решился.
— Я понял, что все мы храбры по-своему, — сказал он. — Посмотрите на нас. Хрюндик — он боится всего на свете. Но он пошёл с нами. Он сражался. Он не убежал, хотя каждый его шаг стоил ему огромных усилий. Это ли не храбрость? Грустик — он вообще считает, что жизнь бессмысленна и ничего хорошего не случится. Но он пошёл. Он не остался дома жаловаться на судьбу. Он пошёл и помогал нам, как мог. Уизл — она могла улететь. У неё есть крылья, она могла быть сейчас далеко отсюда, в безопасности. Но она осталась. Она билась вместе с нами.