Владимир Щербаков – Рамзес Корчагин (страница 13)
Он повернулся к Прыгуну.
— А ты, Прыгун. Ты испугался. Да, испугался. Но ты не убежал домой. Ты пошёл за нами. Ты спрятался в кустах, ты дрожал, но ты был рядом. И если бы нам действительно понадобилась помощь, ты бы выскочил из этих кустов. Я уверен. Потому что тигры — они не бросают друзей в беде. Даже если им страшно.
У Прыгуна на глазах выступили слёзы. Настоящие, полосатые, тигриные слёзы.
— Правда? — спросил он.
— Правда, — сказал Медвежонок, подходя и обнимая Прыгуна. Обнимать его было непросто — он был большим и полосатым, и его шерсть щекотала нос. Но Медвежонок справился. — Ты наш друг, Прыгун. А друзья не обязаны быть бесстрашными. Друзья должны быть рядом.
— Дело ведь не в том, чтобы быть бесстрашным, — добавил Ушастик, повторяя мысль, которая созрела у него в глубине души. — А в том, чтобы противостоять своим страхам, даже когда ты напуган. Вот это и есть настоящая храбрость. Не отсутствие страха. А действие вопреки страху.
На некоторое время друзья снова замолчали, обдумывая всё, что с ними произошло. Каждый из них прокручивал в голове события этого дня — странный лес, искривлённые деревья, шёпот, тени, книгу, чудовище, прощение. И каждый из них понимал, что стал немного другим. Не лучше и не хуже. Просто другим. Глубже, что ли. Мудрее.
И тут заговорил Грустик. Он поднял свою длинную голову, поправил хвост (который, кстати, каким-то чудом снова был на месте, хотя никто не заметил, когда это произошло), и на его морде появилось выражение, которого никто никогда раньше не видел.
Лёгкая ухмылка.
— Ну, — сказал он своим медленным, скрипучим голосом, в котором впервые за много лет прозвучала нотка гордости. — Тогда я полагаю, что мы все герои.
Он сказал это так, будто подводил итог долгому и трудному разговору. Будто ставил точку в длинной главе их общей жизни. И в этой точке было что-то тёплое, светлое и окончательное.
Все рассмеялись. Сначала неуверенно, потом громче, а потом так, что лес, который ещё час назад был источником ужаса, наполнился их смехом, как большая чаша — мёдом. Прыгун засмеялся громче всех, и его
Окутывавшее их напряжение мигом растаяло. Оно ушло не сразу — сначала оно превратилось в лёгкую неловкость, потом в усталую расслабленность, а потом просто испарилось, как утренний туман.
Продолжая свой путь из леса, шагая по знакомой тропинке, которая вилась между холмами, мимо ручья, мимо дупла Уизл, мимо норы Ушастика, мимо домика Грустика они все осознали, что всегда будут помнить то, что с ними произошло.
Не потому, что это было страшно. А потому, что это было важно.
И в этой важности, в этом уроке, усвоенном их маленькими, но отважными сердцами, и заключалась настоящая магия Стоакрового леса. Та магия, которая не требовала древних книг и тёмных ритуалов. Та магия, которая жила в них самих — в их дружбе, в их верности, в их готовности идти вперёд, даже когда страшно.
Медвежонок шёл впереди и уже придумывал новую песенку — на этот раз о том, как хорошо возвращаться домой, когда тебя ждут.
А дома их действительно ждали.
Ждал мёд. Ждал чай. Ждал уют.
И новые приключения.
Но это уже совсем другая история.
Гвардии гауптман
Меня схватили достаточно быстро. Я даже сам не понял, как это произошло. Вот, вроде бы гулял себе по лесу в пригороде, собирал грибы и ягоды… В общем делал всё то же самое, что и обычно летними днями и вечерами. Как вдруг на меня налетела толпа бритоголовых молодчиков, быстро взяли меня под руки и повели куда-то вглубь леса.
Один рявкнул что-то резкое, другой подхватил грубым окриком, требуя замолчать и не рыпаться. Я даже пискнуть не успел.
Вскоре меня вывели на небольшую поляну, в центре которой располагалась большая палатка. Поодаль от неё полукругом стояли палатки поменьше, где-то явно жгли костёр — судя по вызывавшему приятные ассоциации запаху шашлыка, — а также слышались командные выкрики на местном наречии. Но это был не тот говор, к которому я привык здесь, на восточных рубежах. Это было наречие, труднопонимаемое для большинства жителей этих мест из-за его явной полонизированной окраски… Словно кто-то водил железом по стеклу.
Через некоторое время меня ввели в большую палатку. И я увидел там, за столом, его. Одет он был в форму оберштурмбанфюрера СС, подчёркнуто выглаженную, блестевшую своей изысканностью — словно сошёл с экранов старых фильмов о войне. Но я узнал его ещё до того, как он представился.
— Гвардии капитан Василий Базенюк. Здесь проходят тренировки лагеря «Голова впереди». Кто ты и зачем сюда пришёл? — Спросил он. — Разве тебе неизвестно, юноша, что здесь только патриоты!
Я пытался было что-то ответить, но он слегка незаметным жестом приказал мне молчать, что я и сделал. А затем, когда те, кто привёл меня сюда, вышли из палатки, он тут же произнёс:
— Парень! Какого лешего ты сюда припёрся?! Ты, что, не знаешь, что здесь тренируются эти… — Он показал рукой в сторону выхода из палатки. — Скины…
— Но Василий Петрович… — Начал было я.
— Никаких «но», парень! Беги! Пока они не прочухали ничего! В конце поляны есть обрыв, под ним небольшой уступ, о котором они пока что не знают. Беги туда и прыгай вниз. Они, конечно, безбашенные, но не настолько, чтобы прыгать в пропасть… Пока что.
Он задумался. Я тоже. Я помнил его. Мать Василия Базенюка, Антонина Селивёрстовна, работала учительницей в школе и в своё время помогла мне подтянуть знание местного языка и литературы, чтобы без проблем поступить в университет. Самому же Василию я когда-то помог решить его финансовые проблемы. Теперь, видимо, пришло время отдавать долги…
Я послушался его совета и мигом рванул в ту сторону, куда он мне указал. Молодчики, тренировавшиеся совсем рядом с палаткой, сначала ничего не поняли, но когда осознали произошедшее, то ринулись за мной, подгоняя себя и других гортанными выкриками. Впрочем, они не успели. В отличие от меня…
***
Когда я вернулся домой и рассказал о том, чему стал свидетелем, мне не поверили. Не поверили и после, когда события начали происходить стремительно и неконтролируемо. И лишь спустя несколько лет, когда началось то, что началось, мне всё же, наконец, смогли поверить.
К счастью, я успел вырваться из того ада, в который начала превращаться моя страна, управляемая кукловодами из-за океана. И теперь я с болью и грустью смотрю на то, во что превратился некогда процветающий край.
Впрочем, я понимаю, что так или иначе это всё было неизбежно. И рано или поздно всё вспыхнуло бы. Не в том году, так гораздо позже. Но благодаря тем, кто всегда был на стороне справедливости, кажется, что мир придёт. Да, жаль, что не так скоро, как мы этого ждали. Но я знаю и верю — всё будет своевременно. Всё произойдёт именно тогда, когда должно произойти…
Что касается Василия… Чуть позже я узнал, что его ликвидировали свои. Хотя можно ли назвать своими тех, кто наряжается в форму фашистов, выкрикивает их лозунги и заявляет, что они больше не братья?
Антонина Селивёрстовна, к счастью, не дожила до этих дней. Она умерла раньше, в последний относительно спокойный год, когда никто не мог предположить того, что случилось позже.
***
Я медленно достаю свой блокнот, привезённый сюда, со мной. Ещё тогда, в том самом году, я зарисовал в него всё, что со мной произошло: палатку, лес, поляну, бритоголовых молодчиков, их исковерканные речёвки…
А сейчас здесь стали появляться строки на языке, который я уже почти забыл. На языке, который пригодился мне давным-давно, когда я поступал в университет, но сейчас… Сейчас он был мне не особо нужен. И, тем не менее, строчки ложились одна за другой на листок, превращая эмоции в стихи: