Владимир Щербаков – Рамзес Корчагин (страница 15)

«Ей восемнадцать, а мне тридцать восемь. Это неправильно», — мелькнуло в голове. Но тело уже не слушалось рассудка.

Он хотел спросить: «Кто ты?», «Как ты вошла?», «Что тебе нужно?». Но язык прилип к нёбу. Потому что она уже шла к нему — медленно, плавно. Каждый её шаг отдавался у него в груди глухим эхом.

Аля опустилась на колени прямо перед его креслом.

Этого не могло быть. Это противоречило всем правилам, всем «так не делается», всем голосам в его голове, которые кричали: «Останови! Ты ей в отцы годишься. Что ты делаешь?». Но он молчал. Он смотрел, как её пальцы — длинные, с коротко остриженными ногтями, без лака — медленно поднимаются в воздухе, тянутся к его коленям. Они дрожали. Едва заметно, но он видел.

Первый контакт произошёл через джинсовую ткань. Её ладони легли на его бёдра — невесомо, осторожно. Тепло просочилось сквозь грубую материю, достигло кожи. Он выдохнул — коротко, сквозь стиснутые зубы.

Аля начала гладить. Медленно. Изучающе. От коленей вверх, к паху, но не касаясь самого сокровенного, лишь очерчивая границы. Её пальцы чертили круги на внешней стороне его бёдер, затем скользили внутрь, где ткань натягивалась сильнее, где он уже начинал реагировать на её прикосновения.

Он опустил взгляд на её макушку. Пахло от неё ванилью — дешёвым гелем для душа, который продают в любом супермаркете. Этот запах делал происходящее странно уютным, почти бытовым, что только усиливало неправильность.

— Зачем ты здесь? — наконец выдавил он. Голос сел, стал хриплым, чужим.

Аля подняла лицо. В глазах стояли слёзы — нет, не слёзы, скорее, блеск непролитой влаги. Улыбнулась уголками губ.

— Чтобы ты перестал быть один, — сказала она просто.

Её пальцы чуть сильнее надавили на внутреннюю сторону его бёдер, и он непроизвольно развёл ноги шире, подчиняясь жесту, который был мягче приказа, но твёрже просьбы.

«Мне почти сорок. А она — только начинает жить. Что я делаю?» — подумал он. Но рука уже легла на её затылок, пальцы запутались в ещё влажных волосах.

Телевизор бормотал про завтрашнюю погоду. Но в комнате больше не было погоды. Было только её дыхание, его стучащее сердце и напряжение, которое вот-вот должно было либо разорвать их в клочья, либо соединить навсегда.

***

Он не знал, что именно переключило в нём рычаг. Может быть, её дрожащие пальцы. Может быть, эти непролитые слёзы. Или, возможно, пять лет одиночества наконец прорвали плотину. А может, усталость постоянно говорить себе «нет, нельзя, она слишком молода». Он резко, но мягко сжал её руку, притягивая ближе, и поднялся с кресла, увлекая Алю за собой.

Она ахнула — от неожиданности, от испуга, от восторга. Он подхватил её под спину и под колени. Она была лёгкой — он почти не чувствовал веса. Её руки мгновенно обвили его шею, пальцы запутались в его коротких волосах на затылке. Ноги сомкнулись на его талии, бёдра прижались к его животу. Он чувствовал её жар даже сквозь джинсы и собственную рубашку.

Аля прижалась грудью к его груди, и сквозь тонкую ткань майки он ощутил два маленьких твёрдых бутона — её соски затвердели от холода или от возбуждения, он не знал. Но это знание ударило в пах, заставило пошатнуться.

— Держись, — прошептал он и шагнул в сторону спальни.

Телевизор остался позади. Вместе с ним остались все «почему» и «как так можно», и голос, который всё ещё бормотал: «Она могла бы быть твоей дочерью». Коридор был тёмен, лишь слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи, рисуя на стенах полосы — чёрные и золотые.

Первый шаг. Её майка зацепилась за пуговицу его рубашки. Он, не останавливаясь, пальцами стянул ткань с её плеч. Майка послушно соскользнула, упала на пол где-то между гостиной и прихожей. Аля осталась в одном кружевном бюстгальтере — бледно-розовом, почти прозрачном. Грудь под ним была небольшой, упругой, с тёмными сосками, угадывающимися сквозь узор. Он провёл большим пальцем по её ключице — влажной от пота, горячей. Она выгнулась дугой, прижимаясь ещё теснее.

— Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он.

— Это только начало, — ответила она шёпотом ему в губы.

Второй шаг. Её руки, всё ещё обвивающие его шею, потянули пуговицы его рубашки. Она действовала ловко, но он чувствовал, как дрожат её пальцы, как она спешит, как боится, что он передумает. Ткань разошлась, обнажив его грудь — широкую, с тёмными волосками, с едва заметным шрамом под правой ключицей. Аля провела ладонью по его животу — там, где мышцы напряглись от её прикосновения, — и рубашка упала на пол следом за майкой.

Теперь они были почти нагими. Он — в расстёгнутых джинсах, она — в лифчике и крошечных трусиках, которые обещали больше, чем скрывали.

Третий шаг — уже в дверях спальни. Комната встретила их запахом чистого постельного белья, пыльцой с подоконника (там цвела герань) и прохладой, которая показалась обжигающей на разгорячённую кожу. Он прислонил Алю спиной к косяку — на секунду, только чтобы перевести дыхание. Но она восприняла это как приглашение. Её пальцы скользнули к его ремню. Пряжка звякнула, падая на паркет. Молния джинсов поползла вниз от её ловкого движения. Джинсы тяжело осели к его щиколоткам.

Он шагнул из них, подхватил её снова. Только тонкая полоска трусиков и кружево бюстгальтера. Её ноги сильнее сжали его бёдра, и она сделала движение тазом — вперёд, к нему, так что через его боксеры и её влажную уже ткань он ощутил пульсирующее тепло.

Он застонал — глухо, сдержанно.

— В спальню, — прошептала Аля, и в этом шёпоте было столько власти, что он послушался, даже не думая перечить.

Кровать была расстелена — свежие простыни, две высокие подушки, плед, который он так и не убрал после зимы. Он опустился на край, держа её на коленях, лицом к себе. Их лбы соприкоснулись. В темноте он видел только блеск её глаз — огромных, влажных, с расширенными зрачками.

— Ты уверена? — спросил он в последний раз. Голос дрожал. — Мне тридцать восемь. Я разведён. У меня двое детей. Ты могла бы найти парня своего возраста.

Аля вместо ответа взяла его ладонь и положила себе на сердце — прямо на кружево. Сердце билось часто-часто.

— Мне плевать на возраст, — сказала она. — Я хочу тебя. Сейчас. И всегда.

Он больше не спорил.

***

Они рухнули в постель — не грубо, не пошло, а так, как падают в объятия после долгой разлуки. Матрас прогнулся под их общим весом, простыни взметнулись и медленно опали, накрывая их.

Он оказался сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить Алю своей тяжестью. Но она не хотела расстояния. Её руки обвили его спину, притягивая вниз, к себе, так что каждый миллиметр их тел соприкоснулся. Его грудь прижалась к её груди — он чувствовал биение двух сердец, не синхронных, но стремящихся к одному ритму.

— Не уходи, — прошептала Аля в его губы. — Никогда не уходи.

Он поцеловал её. Сначала нежно — едва касаясь, пробуя вкус. Её губы пахли мятой и чем-то сладким. Она ответила сразу — приоткрыла рот, позволила его языку скользнуть внутрь. Их языки встретились, сплелись, медленно и чувственно.

Её пальцы зарылись в его волосы на затылке, сжимая, прижимали его лицо к своему. Аля целовала его жадно, с прикусами нижней губы, от которых по его позвоночнику бежали мурашки.

Он отстранился на секунду, чтобы посмотреть на неё. В полутьме спальни, подсвеченной луной, её лицо было прекрасным в своей беззащитности — разметавшиеся волосы, припухшие от поцелуев губы, щёки, покрытые румянцем. Глаза блестели.

— Ты такая красивая, — сказал он хрипло.

Аля улыбнулась.

— Докажи.

Его рука скользнула по её боку — от подмышки до бедра, повторяя изгиб талии, округлость бедра, гладкость внешней стороны ноги. Её кожа была горячей, покрытой редкими мурашками от его прикосновений. Он провёл костяшками пальцев по внутренней стороне её бедра, там, где кожа особенно нежная, и она выгнулась, издав короткий придушенный звук — не то стон, не то всхлип.

— Тише, — прошептал он ей в шею, целуя точку за ухом, где билась жилка. — Услышат.

— Никого нет, — выдохнула Аля. — Только мы. И луна.

Её собственные руки блуждали по его спине — царапали, гладили, сжимали лопатки. Одна рука нырнула ниже, сжала его ягодицу сквозь ткань боксеров, притягивая ближе. Между их бёдрами оставалось всего два слоя ткани — и напряжение, которое можно было резать ножом.

Он оторвался от её губ и посмотрел вниз. Её бюстгальтер всё ещё был на ней — кружево, которое хотелось сорвать. Он провёл пальцами по краю чашечки, зацепил тонкую лямку и потянул вниз. Ткань скользнула, обнажая сначала ключицы, потом плечи, потом грудь.

Он наклонился и поцеловал сначала один сосок — едва касаясь губами, слегка проводя языком. Аля застонала — громко, не сдерживаясь. Потом второй. И снова первый, но уже с нажимом, с посасыванием, от которого её спина выгнулась мостом.

— О да, — прошептала она, запуская пальцы в его волосы, прижимая к себе. — Не останавливайся.

Он слушался. Его язык спускался ниже, к ложбинке между грудей, целовал солнечное сплетение. Её живот под его губами был плоским, твёрдым, с едва заметной дорожкой светлых волос, уходящей вниз, за резинку.

Он поцеловал её живот, провёл языком по краю трусиков, вдыхая её запах — мускусный, сладкий, пьянящий. Аля дышала часто-часто, её бёдра непроизвольно двигались навстречу его рту.