Владимир Щербаков – Рамзес Корчагин (страница 10)

Кроме того, им мерещились пляшущие тени. Тени, которые не отбрасывались ни деревьями, ни облаками, ни ими самими. Они скользили по земле, поднимались по стволам, сворачивались в спирали и снова распадались, словно живые существа, играющие в дьявольские жмурки. И в этих тенях угадывались очертания — длинные когтистые пальцы, пасти, полные игольчатых зубов, глаза, горящие красным и зелёным. Но стоило Медвежонку или Ушастику повернуть голову, как тени замирали, превращаясь в обычные пятна света и тьмы.

— Это тени чего-то, что мы никак не можем увидеть, — прошептал Грустик своим скорбным голосом. — Это самое страшное, Медвежонок. Не знать, чего именно боишься. Тогда воображение дорисовывает такое, по сравнению с чем реальность покажется цветущим лугом.

— Грустик, ты нас совсем не успокаиваешь, — простонал Хрюндик, прячась за спину медвежонка.

Медвежонок, собрав всю свою медвежью решимость, протянул лапу и сжал крошечное копытце поросёнка.

— Мы вместе, Хрюндик, — сказал он. — А когда мы вместе, даже самая страшная тень остаётся просто тенью. Правда? — добавил он не очень уверенно.

Никто ему не ответил.

На одной из полян, залитой странным, желтоватым светом, не имеющим источника, они обнаружили нечто, заставившее их забыть о страхе — но лишь для того, чтобы тут же испытать новый, более глубокий ужас.

Посреди поляны, на пьедестале из чёрного, словно обсидиан, камня, лежала книга. Но это была не та книга, которую можно найти в библиотеке Уизл или на полке у Ушастика. Её переплёт был сделан из грубой, тёмно-коричневой кожи, которая не походила на кожу ни одного известного им животного. На ощупь она была холодной и влажной, как змеиная чешуя после дождя. Углы переплёта были окованы почерневшим металлом, на котором угадывались символы — не буквы, а какие-то знаки, похожие на пауков, застывших в предсмертной судороге.

— Что это? — выдохнул Ушастик, подходя ближе. Обычно он первым бросался рассматривать любые находки, но сейчас его лапы дрожали так сильно, что он не решался прикоснуться.

— Это… это книга, — неуверенно сказал Медвежонок, который умел читать только названия горшочков с мёдом. — Очень старая книга.

— Старая? — фыркнула Уизл, до этого молчавшая и лишь хлопавшая глазами. Она считалась самой умной в лесу, но сейчас её голос звучал непривычно высоко и испуганно. — Медвежонок, это не просто старая. Это… древняя. И язык! Я знаю двенадцать языков леса, включая язык воронов и диалект полевых мышей. Но то, что написано здесь… я никогда не видела ничего подобного.

Она перелистнула страницу дрожащим крылом. Страницы были сделаны не из бумаги — из тончайшего пергамента, почти прозрачного, на котором проступали прожилки, как на высохшем листе. И текст на них не был написан чернилами.

Он был выжжен. Или, возможно, выцарапан чем-то острым и неровным, так что буквы выглядели как шрамы на живой плоти.

По мере того, как они перелистывали страницы, воздух вокруг сгущался. Шёпот за спиной становился отчётливее, и теперь можно было разобрать отдельные слова. Слова на языке, который Уизл не могла перевести, но который почему-то понимал каждый из них. «Приди». «Открой». «Оставь надежду». «Кровь». «Плоть». «Душа».

С растущим ужасом они поняли, что книга содержит запретное знание — то знание, которое должно было оставаться скрытым от глаз смертных.

Рисунки на полях изображали ритуалы, которые невозможно описать без содрогания: фигуры в капюшонах, склонившиеся над алтарями; существа с головами зверей и телами людей; круги, начертанные чем-то, что не было мелом или углём.

— Нам не следовало это открывать, — прошептал Грустик, и впервые в его голосе прозвучала не привычная тоска, а настоящая, живая паника. — Это не для нас. Это не для живых.

— Закрой книгу, Уизл! — крикнул Хрюндик. — Закрой её сейчас же!

Но было уже слишком поздно.

Книга пробудила в лесу нечто древнее, дремавшее веками под корнями самых старых деревьев, в тех глубинах, куда не проникает свет и где время течёт иначе.

Нечто, что помнило ещё тех, кто жил в Тёмном лесу до того, как он получил своё название. До того, как здесь появились тропинки. До того, как Медвежонок впервые задумался о мёде.

А теперь это нечто проснулось. Оно не имело формы и имело все формы одновременно. Оно было в шелесте листвы, в треске веток, в холодном ветре, который вдруг подул с востока, хотя восток был в другой стороне. Оно жаждало. Оно было голодно. И его голод не мог утолить ни мёд, ни морковка, ни чертополох.

Оно жаждало душ живых.

Земля под ногами дрогнула. Из трещин в почве повалил дым — не чёрный и не белый, а какой-то серо-зелёный, пахнущий плесенью и старыми костями. Шёпот превратился в вой. Тени перестали плясать и выстроились в ряды, как армия перед битвой.

Медвежонок и его друзья оказались в тугой паутине тёмной магии и потусторонних ужасов. Воздух стал липким, как патока, и каждый вдох требовал усилий. Вокруг них из земли начали пробиваться корни — не обычные корни, а тонкие, червеобразные отростки, которые шевелились, словно щупальца, и тянулись к их ногам.

— Бежим! — крикнул Ушастик, но его голос потонул в общем грохоте.

Бежать было некуда. Лес сомкнулся за их спинами, превратив тропинку в стену из переплетённых ветвей и колючек. Единственный путь вёл вперёд — туда, где тьма была гуще и где сердце тьмы билось в такт с их собственными сердцами.

Из теней выползли твари. Невозможно точно описать, как они выглядели, потому что их облик менялся каждое мгновение. Сначала они напоминали огромных пауков с глазами, горящими в темноте. Затем — волков без шерсти, с кожей, покрытой слизью. Затем — нечто среднее между тем и другим, дополненное когтями длиною в лапу Медвежонка и рядами зубов, расположенных в три-четыре яруса.

Медвежонок, собрав всю свою волю, шагнул вперёд. У него не было меча или лука. У него не было магии или воинской доблести. У него был только он сам — маленький медвежонок с любовью к мёду и верой в своих друзей.

— Стойте! — крикнул он тварям. — Мы не хотим с вами драться! Мы просто заблудились и хотим вернуться домой!

Одна из тварей ответила ему смехом — сухим, трескучим звуком, похожим на ломающиеся ветки.

— Домой, — прошелестела она. — Нет дома. Есть только лес. Есть только ночь. Есть только мы.

И она прыгнула.

Медвежонок увернулся в последнее мгновение, чувствуя, как когти проносятся в миллиметре от его уха. Хрюндик, закрыв глаза, бросился на помощь и со всего размаху врезался в тварь, сбив её с лап. Тварь взвыла, развернулась и уже хотела схватить поросёнка, но тут Грустик который обычно избегал любых конфликтов, заступил ей дорогу. Он не атаковал. Он просто посмотрел на неё своими большими, печальными, бездонными глазами — и в них было столько вековой тоски, что тварь на мгновение замерла.

— Тебе не кажется, — сказал Грустик своим медленным, скорбным голосом, — что мы все и так достаточно страдаем? Зачем добавлять к этому ещё больше?

Тварь замешкалась. И этого замешательства хватило Ушастику, чтобы подбежать сзади и со всей силы ударить её… морковкой. Это звучало смешно, но морковка была крепкой, удар пришёлся в чувствительное место (если у тварей вообще есть чувствительные места), и тварь с воем рассыпалась на сотню мелких теней, которые тут же впитались в землю.

Они доблестно сражались в силу своих возможностей. Уизл сверху обрушивала на врагов град книг, которые всегда носила с собой в сумке. Ушастик метал морковки и редиски с точностью, которой мог бы позавидовать любой лучник. Грустик использовал свой хвост как кнут (и впервые в жизни был рад, что на нём есть гвоздик). А Хрюндик, дрожа всем телом и зажмурившись, просто бегал вперёд и обратно, запутывая тварей и сбивая их с толку.

Но они прекрасно понимали в глубине души, что те их многократно превосходят по силам. Каждая уничтоженная тень порождала две новых. Каждый шаг вперёд давался ценою невероятных усилий. И хуже всего было другое.

Они чувствовали, как щупальца безумия проникают в их разум. Это было не больно — это было хуже, чем боль. Щупальца были мягкими, прохладными, почти ласковыми. Они скользили по извилинам мозга, касались самых потаённых уголков памяти, выуживали наружу страхи, о которых сами обладатели уже забыли.

Хрюндик вдруг замер и закричал. Ему показалось, что он снова маленький и потерянный, что его мама ушла и никогда не вернётся, что вокруг только огромные, страшные деревья и темнота, в которой скрывается нечто с большими зубами.

Ушастик начал беспорядочно окапываться — прямо на ровном месте, словно пытался зарыться в землю и спрятаться от всего мира.

Грустик заплакал — не своей обычной, привычной тоской, а настоящими, горькими слезами, потому что щупальца показали ему его жизнь без друзей, абсолютно пустую, бесконечную, бессмысленную.

Уизл принялась выкрикивать формулы и заклинания на выдуманных языках, которые она когда-то придумала для игр, но сейчас в её хриплом голосе звучало настоящее исступление.

Только Медвежонок устоял. Не потому, что он был храбрее или умнее. А потому, что в его голове не было сложных мыслей. Когда щупальце безумия скользнуло в его сознание, оно наткнулось на образ горшочка с мёдом. Затем — на образ Хрюндика, улыбающегося ему. Затем — на образ всех его друзей, сидящих за большим столом и пьющих чай. И щупальце растерялось. Оно не знало, что делать с такой простотой. Оно пыталось внушить Медвежонку страх голода, страх одиночества, страх потери — но он уже пережил всё это раньше, и эти страхи не были для него новыми. Он знал, что голод утоляется мёдом, одиночество — друзьями, а потерю можно пережить, если помнить.