Владимир Румянцев – Рассказы 21. Иная свобода (страница 12)

Вождь отложил шкуру в сторону и потер переносицу темными мозолистыми пальцами.

– Я им позволил.

– Зачем? – Девочка легким кошачьим шагом двинулась по кругу, как будто хотела подобраться к главе со слепой стороны. – Ты разве не понимаешь, к чему это ведет? – Она склонила голову к плечу.

– Это всего лишь мост, Тива. Бездомным будет легче жить, если им не придется каждый раз заботиться о переправе.

– Им будет легче сделать с нами то, что они уже сделали с другими! – вспылила девочка. – Посмотри на Барсуков! Или ты и впрямь выжег свои глаза, вождь?! Сначала они лишились лучших среди старших, а теперь и шамана! Девушкам больше не дозволено охотиться! Юноши приносят добычу, едва ли способную прокормить племя, и при этом большую ее часть отдают чужакам за их мерзкое зелье и глупые камни! А все почему?! Потому что они, как и ты теперь, вообразили, будто смогут удерживать бездомных, если позволят им жить рядом! – Она топнула ногой. – Ты этого хочешь?!

Вождь поморщился, вздохнул и скривил жесткий рот.

– А ты хочешь нам судьбы Волков?

Тива, набравшая в легкие воздуха, чтобы окончательно раскричаться рассерженной сойкой, резко замолчала, словно ее ударили под дых, и широко распахнутыми глазами уставилась на главу. Тот ничего не добавил, а потянулся к оставленной шкуре и вновь расправил ее на коленях, осматривая.

Ворота за спиной девочки скрипнули.

– Вождь, – осторожно позвали снаружи, – есть одно дело.

Во двор заглянул старший среди охотников, но, увидев Тиву, забормотал:

– Раз шаман здесь, я приду позже…

– Нет, – покачала девочка головой. – Нам с вождем больше нечего друг другу сказать. – Она прошмыгнула мимо охотника. – Я ухожу.

Снаружи Тива остановилась, слепо шаря глазами по дворам и постройкам. Ей не хватало воздуха, и девочка жадно, рвано дышала, словно выброшенная на берег рыба, пытаясь успокоиться. Она добрела до края поселения и остановилась у развилки, не понимая, зачем сюда пришла и что делать дальше. Решив углубиться в лес, девочка свернула с тропы и снова долго-долго шла, пока наконец не доковыляла до поляны, окруженной стройными станами рыжих сосен. На каждом стволе непривычной к такому труду рукой была вырезана кривая, оскаленная волчья пасть.

Отыскав дерево, к ветви которого примотан шнурок с клыком-амулетом, Тива тихо опустилась на землю.

– Здравствуйте, Волки.

Они были не самым большим племенем в лесу и Беркутам родичами не считались, однако все же никого не удивляло, если Волчица вдруг брала в мужья их охотника или наоборот. Два мудрых, древних племени, прародители которых охотились на земле и в небе, – не так уж и плохо они друг друга понимали.

До того как Тива стала шаманом, большуха и вождь даже прочили ей одного молодого Волка. Девочка видела его один раз, когда посещала чужое племя вместе с отцом; один раз, когда пришла, чтобы встретится с их видящим и слышащим; и один раз…

Уже мертвым.

Но до того дня Тива частенько – уже будучи дочерью Беркута – сидела в одиночестве, плела из травы и веточек бесполезные теперь брачные амулеты и думала, думала, думала об охотнике, некогда посуленном и потерянном. Волосы у него были темные, кожа смуглая, а глаза – точно две капли смолы на солнце. И улыбка добрая, ласковая, совсем не такая, как у других Волков.

Она и сейчас ей вспоминалась, но зыбкая, почти забытая, как и все улыбки ушедших. Девочка отщипнула от земли травинку и сунула ее в рот.

Прошлой весной Тива должна была вместе с другими девочками впервые идти танцевать на холмы, и там, быть может, даже встретила бы своего охотника.

Не случилось: зимой всех Волков перебили.

В начале осени, как сейчас, к ним пришли бездомные, но племя не стало ни водить с ними дружбы, ни даже селить их рядом, как бывало до этого. Гордый, сильный род не мог стерпеть, чтобы чужаки ходили по их земле, словно по своей.

Племя оскалилось и всю осень держало чужаков на расстоянии, медленно, шаг за шагом выталкивая из леса, со своей территории. А когда выпал первый снег, извне пришли другие бездомные, неся с собой странные трубки, которые дышали огнем и плевались смертью. Вся стая, что могла держать в руках оружие, вышла против них, и вся полегла. Тех, кто остался в селении, добили потом, не пощадив ни стариков, ни детей.

Тива до сих пор помнила занесенную снегом большую поляну, а на ней – тела и лужи крови, похожие на целые короба рассыпанной рябины. Охотник, которого она искала, лежал на спине, вперив в серое стылое небо равнодушный взгляд, рядом валялся его последний противник – чужак со вспоротым горлом.

Девочке и другим шаманам пришлось немало потрудиться, прежде чем они смогли снести в одно место и сжечь все племя, единственный раз воспевая имя чужого прародителя – только так Волк мог услышать и принять к себе заплутавших потомков.

Она потерла слезящиеся глаза и обратила их к дереву, внезапно столкнувшись взглядом с птицей, до сих пор неподвижно сидевшей на ветке. Тива вздрогнула, но сразу взяла себя в руки и поднялась.

Беркут не шелохнулся.

– Чего ты от меня хочешь? – спросила девочка, сжимая кулаки. – Зачем ты меня выбрал, если не желаешь говорить?!

Беркут повернул голову и склонил ее набок, но не издал ни звука.

Тива мучилась снами.

С тех самых пор как мост был достроен и чужаки, сначала робко, а затем все увереннее, начали посещать селение, девочка не провела ни одной спокойной ночи.

В ее видениях она была то испуганным зайцем, за которым гналась лиса, клацающая железными зубами, то быстрокрылой птицей, безуспешно силящейся увернуться от пущенных в нее стрел: наконечники один за другим пробивали крылья, ломали кости, и в конце концов Тива-птица изуродованным комом перьев и плоти падала на землю; то волком, запертым в клетке, которого со всех сторон кололи копьями – не убежать, не спрятаться.

Но хуже всего были сны, в которых девочка оставалась человеком. Она мчалась, раня босые ноги об острые камни, мчалась, вытягивая руки, а впереди летел огромный Беркут, каждым взмахом крыльев отдаляясь от шамана. В этих снах Тива всегда знала: если сейчас она его не догонит, если не окликнет, не призовет – то останется совсем одна. И девочка бежала, не жалея сил, пока вдруг не оказывалась перед крутым обрывом. Пути больше не было.

– Подожди! – кричала она вслед прародителю. – Не бросай меня!

Но голос ее был сип и бессилен после долгого бега, Беркут летел все дальше и дальше, пока не исчезал совсем.

Тива приоткрыла глаза и прищурилась, глядя на маленькое окошко под потолком своей хижины. Солнце еще не встало, да и облака, застилавшие небо последнее время, света не добавляли. Однако снаружи почему-то было шумно.

Девочка села, потирая виски, и похлопала себя по щекам, возвращая ясность сознания. Шум ей не послышался: внизу действительно кто-то топтался, бормоча и переговариваясь, и звуки эти были…

Подгоняемая нехорошим предчувствием, Тива встала с жесткой подстилки, быстро оделась, накинув на плечи расшитое символами облачение, наспех расчесала лохматые волосы гребнем и поправила выбившиеся во время сна перья и бусины, зачерпнула краски из мисочки и обновила поистершиеся полосы на лице.

Когда-то давно, как будто в иной жизни, ее наставник частенько говаривал, что шаману не подобает появляться перед племенем без всех этих приготовлений. Не потому, что без них он переставал быть шаманом, но потому, что без них придется хорошенько потрудиться, чтобы напомнить им, кто есть шаман.

Закончив, Тива встряхнулась всем телом и высунулась из дома, придав себе хмурое и серьезное выражение, но, увидев стоящих внизу девушек, чуть не ойкнула.

– Тива! – заголосили охотницы, заметив девочку. Вид у них был горестный и неспокойный, и потому зародившееся ранее подозрение подняло Тиве волосы на загривке.

– Что случилось?

– Идем скорее в дом большухи! – Самая старшая из охотниц, которой посвящение проводил еще старый шаман, выступила вперед. – Там… – Она замялась.

– Исиокка! – всхлипнула другая, совсем еще девочка, младше Тивы, тоже еще не танцевавшая по весне. – Исиокку обидели!

– Там кровь, и Исиокке плохо, – неохотно стала пояснять старшая, но Тива уже скрылась в своей хижине.

Скинув в мешок необходимые травы и снадобья, девочка перекинула его через плечо и в два счета спустилась с дерева.

– Пойдем.

Весь путь от окраины поселения, где жила Тива, до дома большухи девушки провели в тяжелом молчании. За ними по пятам следовал молчаливый юнец из младших охотников – видно, его отправили присмотреть за соплеменницами.

У ворот столпилось еще несколько охотников, угрюмых и мрачных. Они почтительно склонили головы при виде Тивы, подозвали мальчишку к себе и продолжили стоять: дальше мужчинам ходу не было.

Шаман прошла через двор и поднялась по ступеням. Еще на пороге ей в нос ударил запах человеческой крови и горя. Все девушки, Собравшиеся здесь, выглядели одинаково: заплаканные и сердитые, они с надеждой смотрели на Тиву, как будто та могла отвести уже случившуюся беду.

Девочка держалась прямо, незаметно вцепившись в свою сумку со снадобьями.

В женской комнате сидела большуха, несколько девушек из ее дочерей и сестры Исиокки. Тива быстро окинула взглядом обстановку и едва не прокусила губу: на полу стояла кадушка с побуревшей от крови и грязи водой, лежало тряпье. Сама девушка лежала на лавке, скрючившись, но даже так шаман могла заметить разорванный подол и растянутый ворот длинной рубахи.