Владимир Румянцев – Рассказы 21. Иная свобода (страница 14)
Где-то над ее головой сверкнула молния, а через почти два десятка ударов сердца прогремел гром.
– Не оставляй нас, – засипела девочка, загребая пальцами комья грязи.
Она плакала долго. Возможно, дольше, чем когда-либо в своей жизни. А когда в теле не осталось ни слезинки, Тива поднялась, пошатываясь, приблизилась к дереву и, терзая израненные ладони мокрой шершавой корой, полезла наверх.
Иссохшие ветки опасно трещали, грозясь обломиться и рухнуть на землю вместе с ней, но девочка не обращала на это внимания, пока не добралась до гнезда. Здесь, на высоте, порывы ветра ощущались особенно сильно и негде было укрыться от дождя, однако Тива просто свернулась калачиком, обнимая колени, и закрыла глаза.
Она не спала и не бодрствовала, находясь в каком-то странном, болезненном оцепенении, и в то же время ее дух свободно скользил по древнему лесу, ни за что не цепляясь, ничего не касаясь, пребывая везде и нигде. Тива сонной лягушкой пряталась под корягой в болоте, слыша перестук капель; ворчливой лисицей сидела в норе, укрывая морду хвостом; мириадами муравьев неутомимо копошилась в земле. Девочка одномоментно находилась в каждой капельке дождя, в каждом оторванном от ветви желтом листе, в порывах ветра и во всполохах движений Змея, которые становились все чаще и ярче вместе с тем, как ожесточалась небесная битва.
Громадная древняя птица когтями драла железную чешую гада, а тот изворачивался, грохоча своим телом по небесному своду. Тива была этой птицей и была ее противником, била крыльями и кусалась, ликовала и выла от боли, снова и снова, пока длилась гроза.
В конце концов она перестала осознавать, что происходит, и провалилась в беспамятство.
– Отчего птица считается птицей? – спросила девочка старого шамана, сидящего на ветвях.
Они целый день бродили по лесу и теперь устроились на дереве, откуда слушали многоголосицу его обитателей. Тива болтала уставшими ногами и жевала найденную на берегу озерца заячью капусту. Старый шаман задумчиво смотрел на раскрашенное вечерним солнцем небо, в глубине которого парил хищный силуэт.
– А что думаешь, девочка? – спросил он, обратив к ней сморщенное, покрытое въевшейся в него краской лицо. – Отчего птица считается птицей?
– Птица рождается из яйца, – ответила Тива, немного подумав.
– Так и змея рождается из яйца, – улыбнулся шаман. – Получается, гадюка – тоже птица?
– И вьет гнезда, – добавила девочка упрямо.
– А то ты мышиных гнезд не видала, – еще хитрее сощурился наставник и рассмеялся.
Тива рассерженно защелкала языком, отвернулась, тоже уставившись на небо.
– Не скорлупа и не гнездо делают нас – нами, – странным, глубоким, гортанным голосом вдруг сказал старый шаман, заставив ее вновь повернуться и обомлеть: на его месте теперь сидел не человек, а большая, чудна́я птица. – А лишь свобода и крылья.
Девочка распахнула глаза. Перья и прошлогодняя трава кололи ей щеку, от воды одежда промокла насквозь и отяжелела, холодя кожу. Ощутив чье-то присутствие, Тива рывком выпрямилась, едва не ткнув головой оперенную грудь беркута, сидевшего на краю гнезда и разглядывавшего девочку.
Птица недовольно крякнула, отшатываясь, а затем взмахнула крыльями и взлетела.
Несколько мгновений Тива во все глаза пялилась на прародителя, после чего поспешно выбралась из гнезда, смахивая с себя прилипший сор. Беркут сделал небольшой круг над ее головой и устремился в сторону поселения. Девочка бросилась за ним.
Тива понятия не имела, сколько проспала в гнезде, но сизое, расчистившееся после долгой грозы небо вновь светлело, предвещая ясное осеннее утро. Шаман не ела вторые сутки и продрогла до костей от воды и ветра, но тело ощущалось сильным и легким-легким, поэтому девочка стрелой неслась вслед за парящим в вышине беркутом, иногда теряя его из виду за завесой крон, но не пугаясь.
Ведь она знала, что делать.
Недалеко от деревни Тива едва не налетела на группу охотников. Юноши и девушки вытаращились на нее, грязную и лохматую, со странной смесью ужаса и облегчения и опустили вскинутые было на изготовку луки.
– Тива! – Вперед выступил Инне, за эти короткие сутки сильно осунувшийся. – Где ты была? Мы…
– Бегите за мной! – вместо ответа крикнула Тива, проносясь мимо. – Бросайте все! За мной! За мной!
Оторопевшие в первую секунду, охотники и охотницы неуверенно переглянулись, но вот Инне первым положил на землю лук, а затем, не оборачиваясь, устремился за уже порядком удалившейся девочкой.
В поселение они ворвались толпой – взъерошенной и шумной.
– За мной! – звала шаман, пробегая мимо дворов. – За мной!
– Просыпайтесь! – кричали, стуча по воротам, охотники. – Бросайте все! За нами! За нами!
Похоже, эту ночь в селении никто и не спал – слишком уж тревожное было время. Сородичи осторожно высовывались из своих дворов, но, видя, что все куда-то бегут, тут же присоединялись. Взрослые и дети, мужчины и женщины, все, кто стоял на ногах и мог двигаться, – все они вливались в толпу, росшую за спиной Тивы. Тех, кто не мог бежать самостоятельно, поднимали и несли самые сильные из охотников.
Возле дома вождя толпа едва не смяла саму себя. Стоило Тиве приблизиться к воротам, как из них вышел глава, а вслед за ним – взволнованная, сердитая большуха.
– Что вы тут устроили?! – возмутился мужчина, а заметив девочку во главе беспорядка, рассвирепел еще больше. – Ты! Где ты…
– За мной! – легко обогнув его, бросила Тива. – За мной!
– За нами! – подхватила возбужденная толпа. – За нами!
– Что вы делаете?! – Вождь попытался остановить пробегавшего мимо мальчишку, но тот легко вывернулся и припустил еще быстрее. – Прекратите! Стойте!
– Не знаю, как ты, о старший среди старших… – задумчиво протянула большуха, заметив среди племени своих дочерей, и сбросила обувь, подобрала юбки. Глаза ее заблестели, а губы тронула лихорадочная, предвкушающая улыбка, совсем как в юности. – Но я-то кто такая, чтобы ослушаться шамана?
Несмотря на возраст и бремя, бегала она все еще ничуть не хуже других охотников.
Беркут сделал большой почетный круг над поселением и устремился дальше, к обрыву. Тива не останавливалась, не оборачивалась и не проверяла, кто бежит за ней и бежит ли вообще. С каждым шагом, с каждым ударом сердца она чувствовала, как легчает.
Краешек солнечного желтка показался над горизонтом, заливая светом высящийся над рекой крутой берег. Подъем отнимал дыхание, лишал сил, но Тива лишь прибавила ходу, не без удивления заметив Инне по левое плечо и… Исиокку – по правое. Следы побоев еще не сошли с лица девушки, но выглядела она решительно.
Увидев впереди край обрыва, девочка на мгновение испугалась, но тут же услышала короткий, повелительный крик птицы и закричала тоже.
– За мной, Беркуты! За мной!
Разогнавшись, девочка первой со всеми силами оттолкнулась от края обрыва, раскидывая руки.
– За мной! – хотела позвать Тива еще раз, но вместо слов из ее горла вырвался протяжный, пронзительный клич птицы.
Она расправила крылья… и взлетела.
Игорь Вереснев. Фокус-группа
Разглядеть тропу почти невозможно среди каменного крошева и колючей травы. Трижды я останавливал группу и рыскал взад-вперед, проверяя, что не сошел с нее. Заблудиться я не боялся: позади пологий склон, не густо поросший соснами, так что подняться обратно к дороге мы сможем и без тропы. В крайнем случае заночуем в лесу – палатки с собой. Заботило меня иное – вывести группу к единственному месту, откуда можно спуститься в бухту.
Незапланированные привалы мои подопечные принимали с терпеливым равнодушием, даже радовались возможности лишний раз ткнуться в смартфоны. Разве что Алиса отпускала ехидные замечания, но и те адресовались скорее Артему, чем мне. Я для них чужой, это Артем собирал группу, не знаю уж какими коврижками заманивал. Мне и в голову не пришло бы вести восемь человек молодняка. Вдобавок маршрут своеобразный, мягко говоря. Впрочем, в том, что тропа не натоптана, не помечена знаками, есть и свой плюс. Значит, редко по ней ходят. Не исключаю, за лето никто в бухту не наведывался. Обидно было бы поглазеть сверху на чужие палатки и топать обратно.