Владимир Румянцев – Рассказы 21. Иная свобода (страница 13)
– Сестры, вон! – приказала Тива твердым голосом. – И вы тоже, – кивнула она дочерям большухи. – Пускай только одна останется. И девок из дому выгоните во двор, нечего им тут причитать.
Распорядившись так, она сбросила сумку на пол, закатала рукава, убрала волосы и, достав снадобья, принялась толочь их в ступке. Затем отправила дочь большухи за чистой водой, смешала травы и залила их отваром из кожаного мешочка.
– Вот, – девочка присела на край лавки и подала Исиокке чашу, выдолбленную из дерева. – Пей.
Девушка обратила к ней заплаканное лицо, на котором заплыл один глаз, и потянулась было за чашкой, но тут же дернулась, скривилась, сжалась и всхлипнула.
Тогда Тива осторожно наклонилась и поднесла чашку к разбитым губам. Исиокка сделала несколько глотков, зажмурилась и снова упала на ложе, разразившись горькими рыданиями. Девочка хотела погладить ее по волосам, но вовремя заметила спекшуюся на прядях кровь и отдернула руку, принявшись готовить другое снадобье. Исиокку била болезненная дрожь, иногда она дергалась, как от удара, и начинала плакать громче, иногда замолкала испуганно.
– Кто ее так? – спросила девочка, отвернувшись от соплеменницы.
Большуха, обычно невозмутимая и покойная, точно старое древо в роще, скрипнула зубами.
– Не говорит. – Она сложила руки на животе. – Но тут и гадать не надо, кому такая пакость могла в голову взбрести – беркута неволить. – Женщина гневно оскалилась, и Тива вспомнила, почему большуху, прежде чем она стала ею, называли орлицей.
– Братья говорят, чужак вместе с их предводителем утром пришли в дом вождя и до сих пор оттуда не высовывались, – подала голос ее дочь.
Заслышав о бездомных, Исиокка завыла, пряча голову.
– Не надо! – Она затряслась, задергалась. – Не трогай!
– Тихо, тихо, – встрепенулась Тива, – все прошло. Вот, пей. – Она снова протянула девушке чашу, но та, вдруг вскинувшись, перехватила руку шамана, до крови вцепилась в нее изломанными ногтями.
– Почему? – засипела Исиокка. – За что меня… – Она подняла на девочку помутневший от слез и воспоминаний взор. – Я ведь домой шла… а он… – Ее голос задрожал. – А я билась… звала… а меня никто… – девушка снова содрогнулась и зажмурилась, – никто не защитил.
– Мы разденем его донага и подвесим на сук засохшего дерева, так что ему и вовек будет не продолжить род, – пообещала девочка, накрыв ее руку своей. – Беркут станет прилетать каждый день и драть его плоть клювом и когтями.
– Почему он не прилетел раньше? – Исиокка зло скривилась, больно царапая Тиву. – Почему не уберег?..
Она приподнялась на локте, по-птичьи клекоча, но ослабла и упала обратно, вновь погрузившись в полузабытье.
Девочка поспешно напоила ее сонным снадобьем, а когда Исиокка затихла, с помощью большухи раздела и обмыла, залечивая раны густой пахучей мазью и заговором, но даже так девушка то и дело вздрагивала от прикосновений, и каждый раз Тива стискивала зубы, мечтая удушить паршивца, как бешеную собаку, перед этим вернув ему все раны этого тела.
– Что теперь? – спросила большуха, когда девочка закончила обходить комнату с подпаленным пером и распахнула ставни, чтобы вместе с дымом выпустить боль, скопившуюся в доме.
– Раны заживут, – буркнула она, возвращая остаток пера в волосы. – А разум… – Тива посмотрела на Исиокку, скорчившуюся во сне, порылась в сумке и достала пучок трав. – Вот, – передавая снадобье дочери большухи, кивнула девочка. – Размачивайте по щепоти и давайте жевать. Так будет легче.
– Я не об этом тебя спросила, шаман. – Женщина выпрямилась.
– Я знаю, – огрызнулась Тива и вышла из комнаты.
Снаружи накрапывал мелкий, холодный осенний дождь. Тива, не смотря по сторонам, быстро пошла в сторону дома вождя, у которого уже собрались несколько охотников, в том числе и Инне, неотрывно глядящий на запертые ворота. Когда девочка приблизилась к ним, створки скрипнули и распахнулись, выпуская двух человек.
Бездомных.
Одного из них Тива знала – то был белый, похожий на ком опарышей, предводитель. А вот второго…
Ей и знать не требовалось, чтобы понять, кто это.
Обидчик Исиокки остановился и насмешливо скривил рот, заставив навострившихся охотников податься вперед клекоча, однако от мгновенной расправы чужака спас вождь, появившийся снаружи и поднявший руку в повелительном жесте.
– Оставьте их, – сказал он твердо, когда Инне, игнорируя знак, потянулся к ножу. Глава кивнул бездомным, и они поспешили прочь.
Целые и невредимые.
Целые и невредимые!
Тива, как и все, воззрилась на вождя с недоумением. Казалось, это какая-то хитрость, и мужчина вот-вот даст им новый знак, позволит стае догнать и растерзать обидчика, но глава лишь проводил иноземцев нечитаемым взглядом и развернулся, чтобы скрыться у себя во дворе.
Не тут-то было.
– Скажите мне, если мои глаза меня подводят, братья и сестры, – громко произнес Инне, все еще державший руку на ноже. – Мне показалось, будто старший из старших сейчас отпустил насильника, не позволив нам оборвать его род?
Вождь остановился и развернулся к ним, но вместо того, чтобы склонить голову, юный охотник вскинул подбородок и посмотрел на мужчину ново, так, как еще никто не позволял себе смотреть на вождя.
С презрением.
Дождь усилился, крупными частыми каплями застучав по утоптанной земле.
– Возмездие придет к этому преступнику, – сказал глава. – Но он не член племени, и судить его будут по законам чужаков.
– Он оскорбил племя! – выкрикнул охотник позади Инне. – Так почему мы не можем сами его наказать?! Шаман здесь и не даст мне солгать: когда человек иного племени преступает наш закон на нашей земле, мы судим его!
– Это так, – глухо подтвердила Тива.
– Сейчас мы не можем требовать от них ответа за содеянное. – Мужчина отступил.
– Почему же?! Нас больше, и с нами Беркут! Так почему…
– Беркут не поможет нам! – рявкнул вождь.
Охотники застыли. Девочка, выступившая вперед, чтобы вмешаться в перепалку, остановилась, почти с ужасом взглянув на главу.
Что он такое говорит?
Тяжелая, крупная капля упала ей на нос, приводя в чувство. Тива скрипнула зубами и шагнула вперед, чтобы взять обезумевшего мужчину за ворот и хорошенько встряхнуть – быть может, так к нему вернется здравомыслие! – но вновь остановилась, услышав следующие слова:
– Давно пора признать: древние оставили нас и больше не внемлют нашим просьбам и жертвам, – сказал мужчина спокойнее. – Мы можем полагаться лишь на себя самих. А сами мы ничего не можем сделать чужакам и их железной смерти.
– Что он имеет в виду, шаман? – напряженно спросил Инне. – Я его не понимаю.
Тива ничего не ответила, не веря своим ушам. Вождь сейчас вел себя как бездомный, он говорил как бездомный, он…
Девочка отступила на шаг, другой, третий, и бросилась бежать.
Раскаты грома звучали еще очень далеко – то полз на битву с Беркутом, продавливая тушей небесный свод, громадный Змей – но дождь и усилившийся ветер уже обещали страшное ненастье.
Тива мчалась, не разбирая дороги. Мокрые ветки хлестали ее по плечам и лицу, острые камни до крови царапали стопы, размокшая земля скользила под ногами, грозя опрокинуть. Лес, прежде знакомый, словно ополчился на нее, норовя запутать, ранить, извести.
Неужели и шаман Барсуков чувствовал нечто подобное, когда утопал в болоте? Чувствовал, будто родная прежде земля отчего-то прогневалась на него?
Девочка чувствовала, как задыхается, глотая дождевую воду вместо воздуха, но продолжала бежать. Гнал ли ее страх перед собственным прозрением, стыд за бессилие или просто отчаяние – Тива не понимала. Лишь знала: стоит ей остановиться – и все будет кончено, прямо как во сне.
Поэтому, когда девочка запнулась за торчавший из каменистой земли корень, едва не вывихнув себе пальцы, и перекувыркнулась, обдирая локти, а затем упала, разбив подбородок, она даже не сразу пошевелилась, уверенная, что неведомое чудовище сейчас придет и проглотит ее.
Но дождь шел, сердце сумасшедшим воробьем билось в горле, а чудовище не приходило. Тива с трудом села, ощупывая подломившуюся ногу, – к счастью, пальцы остались целы. Вся она была покрыта грязью, одежда прилипла к телу, волосы расплелись.
Вот уж всем шаманам шаман.
Девочка подняла голову, осматриваясь. В этот момент первая близкая молния – росчерк сверкающего тела Змея – раскроила небо, осветив на секунду место, где Тива оказалась. Черный силуэт старого засохшего дерева великаном вырос над ее головой, простирая скрюченные руки-ветви, среди которых покоилось большое покинутое гнездо.
Когда-то давно – в другой жизни – девочка уже видела эту картину. Правда, тогда был ясный солнечный день, сама Тива пришла сюда не в одиночестве, а вместе с шаманом, который должен был провести ее посвящение. Но все же это было то дерево и то гнездо, где она родилась во второй раз. Тогда девочка три дня и три ночи провела наверху, без еды и почти без воды, не имея возможности спуститься, а когда испытание закончилось и Тиву, сильно ослабевшую, забрали из гнезда, старый шаман объявил ее своей преемницей.
Неужели он тогда ошибся?
Дождь лил, смывая с кожи краску, ободранные руки саднили, и вокруг не было ни души, перед которой девочке было бы необходимо держать лицо. Тива всхлипнула.
– Почему? – Она попыталась подняться, но тело не слушалось. – Почему ты не отвечаешь? Почему ты не слушаешь нас?! – Девочка запрокинула голову и разрыдалась. – Быть может, я плохой шаман?! – Ее возгласы превратились в крики. – Ну так выбери другого! Ответь ему! Сделай хоть что-нибудь! Сделай! Хоть! Что-нибудь! – Тива ударила кулаком по размокшей земле, один раз, второй, третий, но ослабла и вновь распласталась на ней.