Владимир Румянцев – Рассказы 21. Иная свобода (страница 11)

Козел, еще секунду назад полностью сосредоточенный на жвачке, напрягся.

Поначалу племена не заподозрили опасности, да и чего бы им было бояться? До сих пор жившие под покровом вечного леса и под присмотром своих прародителей, многочисленные потомки древних слепо верили, что здесь, на своей земле, им не стоит опасаться чудны́х, смешно и неудобно одетых бездомных, которые говорили, двигались и даже дышали не так, как привыкли местные.

Кто бы тогда знал, что забавных чужаков нужно было встретить не покровительственным любопытством, а стрелами и копьями.

Она задержала дыхание.

Первыми от рук бездомных пострадали Глухари. Маленькое племя, ютившееся на окраине леса, приветило бестолковых, шумных иноземцев, позволило им гостями войти в селение. Тива тогда только-только вступила на тропу шамана и была страшно занята, разбираясь в делах своего племени, потому и не обратила внимания на странные вести, которые приносили Вяхири, чаще остальных соприкасавшиеся с другими. А стоило бы: разговоры о том, что род сначала прогнал прочь своего шамана, а потом и вовсе выкорчевал дерево, где Глухарь впервые свил гнездо, звучали безумно, но все-таки были правдой, и очень тревожной.

Однако Глухари всегда казались остальному лесу немного чужими: живущие на пограничье, пересекающиеся с кочевниками, разве могли они постоять за себя?

Не успели на деревьях смениться листья, как племя захирело, разбежалось, иссякло, точно заваленный камнями и грязью слабый родник.

Тогда бездомные двинулись дальше.

Следующими на их пути встали Барсуки: большое, дородное, крепкое племя, не чета Глухарям. Уж кому как не им было выстоять против разлада, что как бы невзначай несли с собой иноземцы? Решив не повторять ошибки, Барсуки поселили бездомных на отшибе, как и положено, и первое время жили по-прежнему, лишь изредка проведывая чужаков.

Но те оказались не хищниками, которых достаточно отогнать, чтобы не тревожили, нет. Бездомные были хворью, медленно, незаметно проникающей в самые корни дерева, заставляя их болеть и гнить.

Сперва юные охотники и охотницы, любопытные, как и всякий молодняк, повадились ходить к месту, где осели пришельцы. Там они слушали чужую речь, проникались чужими обычаями, в особенности доброй вроде традицией разделять с гостями их кислое питье. Но время шло, и все чаще до других племен стали доходить совсем уж дикие рассказы о том, как прежде разумные охотники шатались по округе, не в силах и прицелиться из лука без глотка перебродившего сока, о том, как дети шли против отцов и матерей, в речи и прочем подражая чужакам. Дошло даже до такого, что юницы из Барсуков весной не пришли танцевать на холмы. Парни, вместо пляски робко топтавшиеся у костров, хмуро рассказали, будто девушек не пустили восславить жизнь и род, потому как им нужно беречь неведомую «честь», и нельзя молодым миловаться с иноплеменниками.

Их, конечно же, осмеяли по-доброму – да как же девушка изберет себе мужа, ни разу с ним не побывав? – но юноши шуток не оценили: ушли, рассерженные, крича, что и остальным охотницам стоило бы знать стыд. Больше на холмы они не возвращались.

На третий год от прихода чужаков заболели и сгнили еще два маленьких племени, а затем…

Затем бездомным встретились Волки.

Девочка отпустила стрелу, та свистнула, глубоко, до половины войдя в ухо козленка, убив сразу, наповал, но прежде чем испустить последний вздох, добыча дернулась, опасно приблизившись к краю выступа.

– Нет! – Тива охнула, но добраться до конца скалы и ухватить соскальзывающую тушу не успевала.

Сверху захлопали, гоня перед собой воздух, мощные крылья. Большая тень промелькнула над головой Тивы и – раз! – метнулась к почти упавшему с обрыва козленку. Крепкие когти вцепились в беленькую шкуру, оставляя на ней отметины, громадный беркут пронзительно крикнул, вновь взмахивая крыльями, и поднялся, с трудом волоча в лапах отнятую у девочки добычу.

– Эй! – возмутилась Тива, мгновенно позабыв про подобающее шаманское спокойствие. – Это не тебе, вообще-то! – Она сердито стукнула луком по камням. – Эй!

Но птица, лишь раз сверкнув на нее карим глазом, поднялась выше и полетела прочь.

– Куда ты?! – Девочка, вне себя от ярости, еще злее заколотила по скале, бессильно наблюдая, как прародитель все больше удаляется. – Если это был знак, то говори точнее! Что ты хочешь мне сказать?! – закричала она, колошматя луком так, что тот не выдержал и треснул. – Что мне делать?!

Никто ей не ответил.

Вождь все-таки поселил бездомных за рекой. Узнав о его решении, Тива едва не забила в воздухе крыльями, которых у нее не было, и половину луны – все время, пока чужаки перебирались на выделенную им землю, – даже словом не перемолвилась с главой, пусть он не раз посылал за ней в избушку на дереве.

В конце концов в дело пришлось вмешаться большухе. Старшая из матерей не уговаривала ее и не увещевала, как делали посланники вождя. Она привела к Тиве заболевшего сына и, пока девочка хлопотала, растирая и смешивая заговоренные лечебные травы, обронила всего одну фразу.

«Если вождь ослеп и оглох, кто, как не видящая и слышащая, ему нужен?»

Тогда Тива вернулась к месту за плечом старшего среди старших.

Осень медленно вступала в свои права, в воздухе еще не рассеялось тепло жаркого лета, но деревья, предчувствуя свою скорую смерть, желтели и ржавели. День готовился к последней битве, в которой ему суждено было проиграть, а за рекой несмолкаемо говорили топоры чужаков.

По утрам и вечерам Тива приходила на скалистый обрыв, высящийся над рекой, и смотрела, как суетятся иноземцы, готовя к зиме жилища. Иногда она брала с собой новый лук, справленный для нее Инне, и натягивала тетиву, подолгу держа на прицеле какого-нибудь ничего не подозревающего бездомного.

Вот этому стрела войдет немного ниже затылка, а выйдет прямо под подбородком. Он захлебнется своей кровью, но уже этого не почувствует.

Вон тому попадет в висок или прямо в ухо, как горному козлу. Он умрет быстро, другие даже не поймут поначалу, что случилось.

Для предводителя чужаков Тива подолгу выбирала нужную точку, но никак не могла решить, лучше ли застрелить толстяка наповал или сначала перебить позвоночник, чтобы не дергался, а затем пичкать его стрелами, словно мишень для тренировок детей.

Она стояла там так долго, что руки и ноги сводило судорогой, но всегда уходила с полным колчаном, обещая себе, что в следующий раз уж точно…

Однажды утром девочка немного припозднилась: охотники племени собирались загонять кабанов, и Тива была там, чтобы передать им благословение Беркута, спрятать их лица от разгневанного духа добычи за мазками бурой и желтой краски. В этот раз она особенно расстаралась, шепча защитные заклинания и обдавая каждого юношу и каждую девушку дымом от подпаленного пера – сегодня их за собой впервые вел Инне.

Когда они скрылись в лесу, девочка вернулась на свой пост, про себя упрашивая прародителя даровать сородичам удачную охоту. Но стоило Тиве увидеть то, что развернулось внизу, как ее приподнятое настроение мгновенно улетучилось, хотя старый шаман всегда наставлял девочку, что жизненные перипетии не должны смущать ее ум и тревожить душу.

Бездомные строили мост.

Старая роща, та, по которой наставник водил Тиву, когда девочка стала его преемницей, исчезла, словно кто-то срезал ее большим острым ножом, – остались только пни. Зато через реку перекинулось множество бревен, по которым сновали чужаки, перетягивая их веревками. Мост рос и креп на глазах, и не сегодня завтра иноземцы станут шнырять туда-сюда, заманивая местных к себе в поселение любопытными разговорами и безделушками, а то и сами начнут ошиваться на этой стороне.

Тива развернулась на пятках и бросилась вниз по склону, к дому вождя.

– Что это? – от ворот засвистала она, напугав молодуху, бывшую из Оленей, которая сидела на лавке у забора.

Глава взял ее к себе не так давно, прошедшей весной, и девушка еще дичилась, особенно пугаясь Тивы, в отличие от других способной заявиться во двор без всякого приглашения: для шамана в его племени не было закрытых дверей.

Мужчина оторвал взгляд от разложенной на коленях шкуры и нахмурился. Тива не хотела этого замечать, но про себя вздохнула: вождь сильно ослаб за последние четыре года. Она привыкла видеть его высоким, сильным и мудрым охотником – старшим среди старших, как в те времена, когда еще жила его дочерью, – и только сейчас осознала, что глава уже никогда таким не будет. Хорошо бы молодой жене принести ему много здоровых и сильных ребятишек, тогда вождю найдется на кого опереться в старости.

Покосившись на молодуху, Тива все же отметила, что вряд ли им будет суждено возглавить племя: от такой родятся оленята, а не беркуты – хорошенькие и прилежные, но отнюдь не ведущие за собой.

– Оставь нас, – кивнул он жене, и та, вскочив, быстренько скрылась в доме. – Зачем ты пришла? – спросил вождь у гостьи.

– За тем же, за чем и всегда, – огрызнулась Тива, задетая его тоном, и вступила во двор. – Воззвать к твоему разуму. – Она остановилась. – Бездомные строят мост через реку, – сказала девочка и прямо посмотрела на главу.

Тот устало вздохнул, но не опустил взгляд.

– И?

– Скажи мне, что ты им этого не разрешал, и я сейчас же отправлю наглецов на корм рыбам. – Шаман стиснула кулаки и вытянулась в струнку: мол, так и поступлю, не сомневайся.