Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 90)
Это все, с позволения сказать, – разговоры для бедных. На Западе, кто желал, мог знать все, а уж люди, владевшие русским языком, как сочинитель данной брошюры, – и подавно. Была русская эмиграция, появлялись вплоть до самой Второй мировой войны беглецы из СССР, имелись и иностранные антикоммунисты. «Не знали», «не понимали» сущность большевизма только те, кто умышленно сами себя обманывали.
Дальше, когда Вайнберг рассказывает со вполне законным негодованием о враждебном отношении к евреям румын и бессарабских украинцев, хлебнувших подсоветской жизни, – ему не приходит в голову, что корни такого отношения были заложены именно сочувствием если не всех, то значительной части евреев коммунистической оккупации.
Последующее подчиняется обычной логике вещей. Отец сочинителя, крупный фабрикант, был арестован чекистами и погиб в заключении. Тщетно дети втолковывали красным властям, что он был либерально и даже просоветски настроен: коммунистическому режиму такие союзники были ценны за рубежом, в капиталистическом мире; а внутри своей страны они являлись излишними.
Описание действий большевиков в Молдавии принадлежит к наиболее интересной части повествования. Впрочем, оно близко похоже на лучше известные русской публике их же действия в Прибалтике и в Восточной Польше.
Автор спасся лишь благодаря тому, что являлся квалифицированным инженером, получившим образование во Франции. Это же помогло ему выжить затем и при немецкой оккупации, при которой он тоже хлебнул немало горя.
Грустно отметить, что он так и не поумнел: свой опус он заканчивает пламенным дифирамбом Горбачеву!..
Удивляет упоминание Вайнбергом несуществующего молдавского языка. Такового в природе нет и не было: самое большее, если можно говорить о молдавском диалекте, фактически почти ничем не отличающемся от стандартного румынского языка.
С другой стороны, слова, будто кириллица есть для румын «искусственная лабораторная письменность, чуждая духу и традициям языка», все же не вполне точна: вплоть до XIX века румыны писали как раз славянским алфавитом.
О свободе и рабстве
Книжка Эли Визеля[439] «Завет», выпущенная в 1987 году по-русски издательством «Эрмитаж» в США, в целом – очень противная. Обычно, когда читаешь даже посредственный роман, будь хоть и с несимпатичной тенденцией, особенно написанной от первого лица, невольно более или менее идентифицируешь себя с героем, входишь в его страдания и радости, успехи и неудачи. В данном случае, это очень трудно сделать.
Еврейский поэт, родом из украинского местечка, Палтиэль Коссовер, колеблется между сионизмом и коммунизмом. Потом такие же колебания переживает его сын, кончающий репатриацией в Израиль. Мы решительно не в силах тому или иному из них сочувствовать, или просто – их понимать. Вот сына полюбила русская девушка Ольга. Ей совершенно все равно, что он – еврей. А вот для него мысль жениться на русской воспринимается как позор, как падение, как унижение. Не потому, что его мамаша против (он эту последнюю в грош на ставит, и правильно делает – она порядочная гадость). А, собственно, почему? Ольга его и спрашивает об этом. Религия? Это могло бы быть основанием. Но он – неверующий. А в остальном, – мало ли евреев женились на русских, мало ли евреек выходили замуж за русских! Чем этот Гриша Коссовер от них отличается? Ответ один: он расист и убежден в том, что его народ превосходит все остальные, и русских в первую очередь. Подобно тому, как думали немецкие национал-социалисты, только еще острее и глубже. А такие чувства у нас никак не вызывают симпатий!
Что до отца, лучшие страницы его «завещания» (написанные будто бы в ожидании расстрела в СССР, в лапах у чекистов) это – разбавленный и сильно ослабленный Кестлер. Однако у Кестлера все гораздо правдивее и человечнее.
Самые отрадные воспоминания, которыми Коссовер больше всего гордится, состоят в том, что он сражался на стороне красных в Испании. Он и его друзья там якобы «отстаивали свободу»: «Наша сторона боролась за человеческое достоинство, а наши противники – за духовное рабство». Как мыслимо в наши дни повторять эту пошлую и подлую ложь! Хочется воскликнуть: «Доколе, о Господи!». Какой кретин может сейчас в сию чушь верить?
Слава Богу, победил генерал Франко. И в результате, в Испании теперь свободы сколько угодно; вряд ли не слишком и много. Даже самые заядлые демократы того не оспаривают. А что бы произошло, победи «республиканцы»? Какую свободу получила бы страна от коммунистов? Очень просто – колхозы, литературу на деревянном языке, партийные чистки, концлагеря… Поистине – «человеческое достоинство»! Словом, все то, что имела Россия до самых последних дней, а с нею и Прибалтика, Польша, Чехословакия, Румыния и Болгария.
В лучшем случае, люди, кто из них еще жив, поддерживавшие коммунистов в Испании, должны бы посыпать главу свою пеплом и горько пожалеть о своих ошибках, если у них и были в те годы искренние иллюзии. А уж те, кто хочет эти иллюзии увековечить и хранить дальше, те – обманщики и преступники!
Как велась война, об этом, по счастью, нам автор от лица Коссовера-старшего рассказывает в деталях:
«Надо сказать, что и лоялисты [этим шарлатанским и идиотским именем обозначаются тут красные] не отличались особенным милосердием. Церкви в руинах, распятые священники, монашенки с отрезанными частями тела, я видел и это. И я не забуду.
Церковь в Пальме где-то в районе Теруэля. Я помню: статуя Богородицы, поверженная наземь, а рядом молодая женщина, мертвая, юбка в клочьях, ноги широко раздвинуты. Рядом с нею еще одна статуя и еще одна изнасилованная женщина. И так от входа до самого алтаря».
Есть чем гордиться!
Визель очень много говорит о погроме, который его герой когда-то в детстве видел, о разгромленной толпою синагоге. Ну, а что испанцы, в частности христиане, вправе думать, вспоминая об описанных им эксцессах, являвшихся на деле правилом ведения гражданской войны товарищами коммунистами и анархистами?
Отметим как курьез, что корни и причину гражданской войны в Испании Визель усматривает… в изгнании оттуда евреев в 1492 году! Поистине, подобными историософскими построениями он доводит до абсолютного абсурда стремление иных (многочисленных) современных публицистов все мировые проблемы свести к еврейским делам! И эдакая мазня получила в 1986 году Нобелевскую премию!
О языке перевода (роман был первоначально написан на идише) можно выразиться только словами: и смех и грех! На географической карте, имеющей целью представить путешествия центрального персонажа, мы читаем Тируэль, вместо Теруэль, и Морокко, вместо Марокко. В Париже на свет появляются странные улицы: рю де Росье (а в нем есть лишь рю де Розье), рю де ла Боги (вместо рю де ла Боэси) и даже рю Сент Поль (святая Поль? Святая Павел? Комбинация уж совсем нелепая!). А населяют эти улицы не менее странные французы: Деладье (вместо Даладье), Мора (очевидно, Моррас?). И читают эти мифические фигуры журнал «Имаже де ла ви» (предположительно, «Имаж де ла ви»?). Нехорошо с французским, – и вовсе уж ужасно обстоит дело с испанским языком: «Ариба Эспана!», вместо «Арриба Эспанья!». Не с чем поздравить переводчика Н. Сонина; того меньше – корректора и издательство «Эрмитаж» в целом.
Перед нами – грустное свидетельство того низкого культурного уровня, на котором стоят теперь эмигрантские издательства вообще, а находящиеся в руках третьей волны, – в особенности.
«Беспризорник»
Вполне понятный интерес к России, ощущаемый сейчас в западном мире, находит свое выражение в том, что число переводов с русского на иностранные языки все растет. Нет ничего удивительного ни в том, что переводят особенно много на английский, ни в том, что прежде всего выбирают произведения новых эмигрантов.
Дав в прошлом номере «Возрождения» отзыв о превосходном романе Гузенко, мы должны в нынешнем поговорить о ничем ему не уступающей автобиографии Николая Воинова (Nicolas Voinov, «The Waif», 1955, Panthéon Books, New York), о которой русская публика могла уже, до известной степени, составить себе представление по отрывкам, напечатанным в свое время в «Новом Журнале». Она принадлежит к числу биографий, не менее увлекательных, чем любой вымысел, и рассказывает о мире, неизвестном не только иностранцам, но и старой эмиграции, да и основной массе новых эмигрантов. Самое, может быть, изумительное в книге то, что она выдержана в бодром тоне, несмотря на мрачность вещей, в ней описанных.
Участь беспризорников Советской России, блатной мир, общий ужасный фон эпохи коллективизации и искусственно-вызванного голода – все это, казалось бы, скорее всего, могло быть использовано для того, чтобы дать образы человеческого падения и раздирающие сцены, какие обычно глубоко подавляют впечатлительного читателя. И вместо того, мы с живой симпатией следим за судьбой сперва ребенка, потом подростка, потом мужчины, который в безмерно суровой борьбе за жизнь выказывает не только мужество, волю и силу, – эти свойства, вероятно, вызовут у американской публики воспоминания о героях Джека Лондона, – но еще и неизменную доброту, и беззаботный оптимизм, пожалуй, уже типично русские.