Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 89)
Любопытно также ее упоминание о легкости, с коей эмигранты, особенно женщины, попав в вовсе непривычные условия, приспособлялись к нужде, тяжелой работе и приниженному положению в обществе.
Горько читать о безумной ошибке, дважды совершенной Аксаковой: выехав за рубеж для свидания с эмигрировавшей матерью, в 1923 и в 1926 годах, она оба раза вернулась в СССР, хотя ей ничто не мешало остаться в свободном мире! Она даже вывезла и оставила там у родных двух детей, сына и племянника, чем спасла их от наступавшего на родине кошмара. Чего же более естественного было бы, как разделить их судьбу?
Такие шаги, возвращение в лапы большевиков, никому и никогда не приносили добра. Быть полезным родине, близким, науке или искусству в порабощенной, раздавленной советским игом стране было все равно невозможно; во всех этих отношениях куда больше можно было сделать извне. Неимоверные муки, отмеренные роком писательнице, рассказанного далее, не раз заставляет нас подумать, при чтении последних разделов ее хроники, что она в значительной мере сама виновата в своей участи. Вовсе зря она смеется над вдовою адмирала Макарова, сказавшей ей, что в эмиграции с неодобрением смотрят на тех, кто едет обратно в Россию. Неодобрение сие являлось вполне разумным.
Сколько других не имели шанса, подобно ей, пересечь границу большевицкой Империи Зла! А она могла, – и не захотела бежать от палачей, планомерно перебивших затем всех ее близких, а ее, до самой старости, продержавших в каторжных условиях, – сперва в ГУЛАГе, затем в административной ссылке.
Вернемся, однако, на миг к первому тому. Несколько удивляет читателя то, что о самых, казалось бы, важных событиях своей жизни в раннюю пору, писательница говорит скудно и даже темно. Подернуто мглою, почему она бросила своего первого жениха, которого вроде бы любила, и который ни в чем перед ней не провинился, и вышла замуж за другого, предстающего нам как менее симпатичная и значительная личность? Рисуя внешние детали, автор накидывает занавес на свой внутренний мир, – и в первую очередь в самые важные моменты своего существования.
Н. Мокринская, «Моя жизнь» (Нью-Йорк, 1991); М. Мейендорф, «Воспоминания» (Вэлли-Коттедж, 1991)
Перед нами автобиографии двух женщин, но очень между собою разные.
Нина Мокринская описывает только первые 18 лет своей жизни; правда, она обещает написать и продолжение. Дочь офицера царской армии и затем Белого движения, исчезнувшего и, как выяснилось, погибшего в процессе гражданской войны, она запомнила из своего детства долгие странствования с матерью и с сестрой, – немного старше ее, – по Сибири, в безуспешных поисках пропавшего главы семьи. Дальше, – жизнь в Харбине, долгие годы – в тяжелой нужде.
Книга написана просто и безо всяких претензий, но при чтении увлекает. Есть в ней даже и почти детективные мотивы: загадка (остающаяся неразъясненной), что произошло с матерью мемуаристки, которая, выйдя позже во второй раз замуж за состоятельного и обожавшего ее человека, стала непонятным образом тратить куда-то все деньги, ставя и своих детей, и их отчима в трудное положение. Может быть если будет вторая часть повествования, эта тайна хотя бы отчасти нам приоткроется?
Баронесса Мария Мейендорф напротив, прожив больше, чем до 90 лет, составляла свои мемуары на закате дней, обозревая в них весь свой долгий земной путь. Их бы можно разбить на четыре или даже пять частей. В первой нам показана привольная жизнь старого дворянства, на высшем его уровне титулованной аристократии. Можно взвесить, как много Россия потеряла с истреблением данного слоя, насквозь проникнутого традициями культуры, чести и долга!.. Затем идет рассказ о страшных годах революции, когда многие из членов ее семьи погибли, а некоторым удалось бежать за рубеж. Сама она осталась в СССР, где претерпела, как полагается, тюрьму, ссылку, тяжелую работу и лишения. Обо всем этом баронесса говорить с эпическим спокойствием. Чувствуется, что для нее, как и для лучшей части российской интеллигенции в целом, материальные трудности играли не слишком большую роль.
Потом, – краткий отрезок времени в Одессе, при румынской и германской оккупации, и эвакуация за границу, скитания по лагерям, и, наконец, более налаженное существование при поддержке отыскавшихся родственников, сначала в Польше, после во Франции и в завершение – в Канаде. Отметим, что, – несколько курьезным образом, – баронесса Мейендорф, пережившая трех царей и прошедшая через кровавые судьбоносные перевороты нашей родины, принадлежала фактически к нашей новой эмиграции, ко второй волне. С нею, вероятно, любой из наших подсоветских беженцев эпохи Второй мировой войны легко нашел бы общий язык. Впрочем, она не составляла в этом отношении исключительного случая: люди, как она среди нас попадались не слишком редко.
А. Штейнберг, «Друзья моих ранних лет» (Париж, 1991)
Определяющим периодом в жизни автора, эмигрировавшего из СССР в 1924 году, явилось время участия в Вольфиле («Вольной философской ассоциации») в начале 20-х годов, вместе с Р. Ивановым-Разумником[431] и К. Сюннербергом[432], исповедовавшими, что до политики, эсеровские убеждения.
Странно в наше время читать о наивных иллюзиях этих и близких к ним интеллигентов, возлагавших всяческие благие упования на революцию, – и, понятно, чем дальше, то больше в ней разочаровавшихся (но непростительно медленно!).
Благодаря связям с Вольфилой был Штейнберг[433] хорошо знаком и с А. Белым. К числу его друзей, в те годы и позже, принадлежали философы Л. Карсавин[434] и Л. Шестов[435]. Встречаться же ему доводилось со множеством крупных и интересных людей, включая А. Блока, М. Горького, О. Форш, А. Кони[436], Н. Гумилева, В. Розанова и других.
Жаль, что не о каждом из них мемуарист сообщает нам что-либо важное, хотя их облики часто довольно живо встают на страницах его воспоминаний.
В. Розанов появляется здесь, в первую очередь, в виде гостеприимного, радушного хозяина, чадолюбивого отца и любящего мужа. Демоническая О. Форш (которая сама в своих записках глухо намекает на занятия сатанизмом) врезалась Штейнбергу в память только своими язвительным остроумием и наблюдательностью. Между прочим, детально анализируя ее литературное творчество, он забывает упомянуть, что она начала свою карьеру как писательница для детей.
О Гумилеве, рассказываемое тут выглядит не вполне правдоподобным – особенно в части, касающейся его расстрела (о котором существуют другие и гораздо более убедительные версии). Но некоторые зафиксированные Штейнбергом слова поэта звучат как подлинные:
«Николай Степанович рассказывал об идее единовластия, монархии, как она должна быть восстановлена; о том, что сердце всякого государства должно биться в груди, украшенной знаками военных подвигов; о том, что настоящий святой, охраняющий Россию – Георгий Победоносец; что найдется, наконец, какой-нибудь еще неведомый кавалер Георгиевского креста, который вместе с Тухачевским организует новую армию в традициях старой царской. И необходимо также поддерживать идею монархии:
"Мы устраиваем панихиды по членам погибшей царской семьи". Он назвал церкви, где служат панихиды по "рабу Божьему Николаю, сыну Александра", а также и по всем четырем его дочерям».
Бывали у автора разбираемой книги и более курьезные контакты: с матерым советским провокатором Н. Эйтингоном[437] и с недоброй памяти Н. Плевицкой[438], но об этих последних он, к сожалению, распространяется мало.
Одним из острых для него вопросов является проблема отношений между русскими и евреями, к которой он постоянно вновь и вновь возвращается. Его самого, как он объясняет, удивляло всю жизнь то обстоятельство, что, будучи евреем и ортодоксальным иудеем, он главным образом дружил и ближе всего сходился с русскими интеллигентами. Полагаем, ничего особенно-то парадоксального тут и нет: он все же принадлежит к русской культуре, как и они – к той, вернее сказать, общероссийской культуре, которая являлась столь ценным и исключительным феноменом мирового масштаба, и которая была потом столь зверски растоптана большевизмом.
З. Вайнберг, «Семь лет ужаса» (Париж, 1989)
Когда до автора книжки, члена богатой и культурной многочисленной еврейской семьи, обитавшей в Румынии, который в тот момент отдыхал на фешенебельном курорте на берегу Черного Моря, дошли вести о предстоящем вторжении советов в Бессарабию, он с радостью помчался им навстречу, в Кишинев. Хотя тогда легко было остаться вне зоны их влияния и была налицо полная возможность выехать на Запад, особенно для людей, материально хорошо обеспеченных.
Дуракам закон не писан!
«Очень немногие» – объясняет он, – «трезво понимали тоталитарную сущность и имперские амбиции Советской России. Подавляющее большинство либеральной интеллигенции принимало на веру ее демагогические декларации и свято верило в сталинскую демократию, свободу, равноправие, справедливость и законность. А уж об евреях и говорить нечего».