Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 88)
Не знаем, соглашаются ли теперь те люди, против которых он выступал на собраниях, да и, надо полагать, действовал иными путями в прежние годы, пожимать ему руку? Возможно, что нет. Мы их не осуждаем. Их поведение в целом кажется нам куда и достойнее, чем таковое пана Шимона.
Странная деталь! С первых же строк «Дневника» нам сообщается, что Шехтер – слепой (или, как тут, выражаются, незрячий; может быть, по-польски это звучит элегантнее или деликатнее? по-русски-то получается неуклюже и неестественно). Но он, описывая свою достаточно бурную жизнь, ни о каких физических недостатках не упоминает. Когда же и по какой причине он ослеп? Если уж о себе говорить, – нельзя же столь важный вопрос обходить молчанием!
Закрываешь книжку с неприятным впечатлением. Персонажи явно ждут и хотят, чтобы ими восхищались и на них любовались. А у нас они никакого восторга не вызывают… Пока они, помаленьку и не спеша, разочаровывались в коммунистическом строе, – другие боролись или, по крайней мере, страдали. Тем мы сочувствуем. А наивные энтузиасты марксизма и социализма, хотя бы и искренне, сперва понаделали много вреда окружающему миру, и если постепенно и одумались в дальнейшем, то вопрос: принесли ли хоть маленькую пользу делу освобождения от ложной идеологии и от сопровождающего ее свирепого насилия?
Не знаем…
О. Волков, «Погружение во тьму» (Париж, 1987)
Название выбрано удачно: эпоха большевизма явилась для всей России и, как мы убеждаемся из книги, для ее автора, – скатом в море страданий и ужасов. Недаром писатель восклицает в одном месте, – посмотрев на расправу над крестьянами в период коллективизации: «Ночь, ночь над Россией…»
Мы пресыщены лагерной темой: И. Солоневич, С Максимов, Б. Ширяев, А. Солженицын, Д. Панин уже довольно о ней сказали. Но Волкову[426] трудно было бы ее обойти в автобиографическом сочинении: согласно его подсчету, он провел, в общей сложности, 28 лет своей жизни в тюрьмах и концлагерях! Только железное здоровье и удача, – которую он сам твердо приписывает милости Божией, – позволили ему выдержать испытанное им многократное сошествие во ад.
Значительная часть повествования касается Соловков, где Волков был в одно время с Ширяевым (спрашиваешь себя, не были ли они знакомы?) и встречался с теми же людьми, о которых и тот упоминает. Любопытно было бы детально сопоставить «Неугасимую лампаду» с «Погружением во тьму», но это потребовало бы слишком много места. Волков же явно Ширяева не читал, как и (менее, впрочем, интересную) книгу о Соловках М. Розанова[427]. Во всяком случае, под пером человека безусловно талантливого и искреннего, скорбная хроника лихих лет нашей родины читается с захватом, хотя от нее и больно до глубины души.
Проницательность взгляда и верность оценок Волкова в большой мере обусловлены тем, что он изначально свободен ото всякой идеализации революции: он ее последовательно рассматривает как тяжелое несчастье, не имеющее себе оправданий.
Себя самого он определяет как умеренного монархиста. Однако, тут заметим, что о царском режиме он обычно отзывается критически, останавливаясь преимущественно на недостатках и ошибках (которые, по справедливости, не всегда и были ошибками). Как ни странно, наибольшую, пожалуй, сердечную близость Волков испытывает к той либеральной интеллигенции, которая и оказалась одной из главных виновниц российской катастрофы, хотя отнюдь на нее и не смотрит через розовые очки. Впрочем, к той же группировке принадлежал и отец писателя, отказавшийся принципиально эмигрировать, – и тем обрекший не только себя на гибель, но и всю свою семью на долгие муки.
Вот что мы читаем (отрывок относится к 1929 году):
«Тогда такие русские люди при чеховской формации – честнейшие, образованные – еще не вымерли. И как раз наступило время тяжкого прозрения, пробуждения от баюкающего сна. Эти милые, благородные и деликатные, искренние радетели за народ, за достоинство и права человека начинали в глубине сознания понимать, что, расшатав старые устои и пытаясь осуществить мерещившиеся им призраки равенства и свободы, они помогли втащить страну в великую пропасть».
Волков резко и по существу правильно критикует воспоминания Е. Гинзбург, оставшейся и в концлагере вернопреданной большевичкой и с презрением смотревшей на врагов народа, участь которых ей пришлось разделять. Он и сам описывает подобных ей разжалованных партийцев, неумолимо относясь к их иллюзиям и к их ничем не одолимому высокомерию.
«Нет, не утешает сознание, что с 1937 года одни палачи стали уничтожать других» – горько роняет он – «Эта кровь не может искупить миллионы и десятки миллионов жизней вполне невиновных людей».
Судьба Волкова была предопределена его дворянским происхождением, и ускорена его нежеланием приспособляться к советской системе. О тех, которые приспособлялись, и даже в близком кругу боялись говорить правду, он отзывается с понятным и законным отвращением. А уж об официальной советской прессе и литературе, – и совсем:
«Нагроможденная ложь похоронила правду и заставила себя признать… Пораженный чудовищностью проявляемого лицемерия, сбитой с толку наглостью возглашаемой неправоты, ощупываешь себя: не брежу ли сам? И не привиделись ли мне ямы с накиданными трупами на Соловках, застреленные на помойках Котласской пересылки обезумевшие от голода, обмороженные, "саморубы" на лесозаготовках, набитые до отказа камеры смертников в Тульской тюрьме… Мертвые мужики на трамвайных рельсах в Архангельске…»
Да, полезно про это напомнить, даже эмиграции! Ведь вот, в журнале «Время и мы» И. Шамир всерьез уверяет, что в советских концлагерях условия, мол, были сравнительно гуманные (!).
Среди многообразных волн, поступавших в полярные гулаги, отметим полный сочувствия рассказ Волкова о якутах, поголовно вымерших на Соловках, и о калмыках, которых постигла та же доля на берегах Енисея в Сибири. Что же до азербайджанских мусаватистов, с ними Волков на Соловках установил активную дружбу, которая позже побудила его выбрать себе местопребыванием именно Закавказье: выпущенному из лагеря, ему запрещено было жить в основной зоне центральной России.
Книга составлена в целом языком культурного и хорошо образованного литератора, хотя в ней и проскальзывают порою курьезные промахи. Например, в цитате из Данте мы натыкаемся на: Lasciate omnia speranza, вместо ogni speranza[428]; или вдруг широко известная латинская поговорка дается в искаженной форме: de mortem aut bene, aut nihil, вместо de mortius[429]. Кроме того, с крайним удивлением находим у автора – воспитанного, казалось бы, в традициях старой интеллигенции! – чудовищный оборотец в адрес, вместо по адресу, который следовало бы оставить малограмотным дояркам, да насквозь растленным совборзописцам новой формации.
Т. Аксакова, «Семейная хроника» (Париж, 1988)
Давно уже обещанные альманахом «Минувшее» (где были из них опубликованы фрагменты) мемуары Т. Аксаковой, урожденной Сиверс[430], вышли в свет в форме двух томов, первый из которых сулит читателям несколько приятных часов. Огромное удовольствие, в наше гнусное время, оторваться от творящихся кругом мерзостей и перенестись в прошлое, в среду людей, материально обеспеченных, высоко культурных и в подавляющем большинстве глубоко порядочных.
А таков именно был круг, где вращался автор записок в годы молодости. Поместное и служилое дворянство той поры, разных уровней по состоянию и рангу, знало только те страдания, которые суть удел человека всегда и везде: старость, болезни (но об этом юная тогда Таня Сиверс не столь много и думала), неудачные браки, несчастная любовь…
Уютная жизнь, удовольствия всех сортов, в деревне и в городе, театры, балы, контакты с царским двором; last but not least свободные путешествия за границу (в Италию, Германию, Францию, даже Египет), – вот фон, на каком протекает действие первого тома.
Второй – совсем иное дело. Ему бы можно было дать подзаголовок: «Голгофа российского дворянства». Или, впрочем, тот, который избрал для своей книги О. Волков: «Погружение во мрак».
Постепенное нагнетание ужаса, волны страданий, с короткими промежутками облегчения: гражданская война, военный коммунизм, НЭП, большой террор… И – в несколько приемов – истребительная расправа с молодежью, свежей порослью аристократических семей старой России.
С многими из этих семей составительница книги находилась в родстве и свойстве, с другими в ближайшем знакомстве: фамилии Шереметевых, Вяземских, Воейковых, Толстых, Трубецких, Клейнмихелей, Нессельроде встречаются тут на каждом шагу. И столь трагична участь всех, оказавшихся под советской властью! Жутью веет от рассказа о собиравшейся в Калуге компании молодежи из знатных родов, о которой Аксакова роняет, что никому из них не оставалось впереди больше 10 лет жизни…
С другой стороны, любопытно отметить то подлинно аристократическое пренебрежение, с каковым она сама и ее друзья относились к материальным вопросам; потеря имущества, комфорта, привилегий их меньше всего беспокоили. Важным было иное: утрата близких, падение культуры, всеобщее озверение. Таким подходом отличается от других повествователей и критика концлагерей, изведанных автором.