Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 92)
Странно, но я могу пролить на это свет. В Париже, после Второй мировой, я был близко знаком с председателем Союза русских дворян Н. Ф. Иконниковым[446] (по образованию энтомологом, и специалистом с мировым именем по изучению саранчи). Раз, зайдя к нему в гости, я обратил внимание на серебряный кубок с надписью о поднесении ему оного «от Конвоя Главсахара». Удивившись курьезному названию, я спросил о происхождении подарка, и Николай Флегонтович мне рассказал любопытную историю (кажется, он мне даже дал прочесть отрывок из своих мемуаров…). Способный организатор, Иконников, находясь в красной Москве, предложил властям наладить снабжение сахаром (что аккуратно и выполнял), а на деле создал сеть для побегов к белым, которая безотказно и работала, пока один из беглецов, по наивности, не расхвалил работу Главсахара в газете, издававшейся у белых. Тогда Иконникову пришлось свернуть предприятие и бежать к белым самому.
У белых Волков служит в кавалерии (при одной из атак захватывает лично два пулемета), получает ранения и орден, с трудом проникает на судно при эвакуации и, заболев тифом, попадает сначала в английский, потом во французский госпиталь, где союзники с русскими обращаются предельно по-свински, где он чуть не погибает и откуда спасается лишь благодаря личному знакомству с генералом Врангелем. Колесо Фортуны опять поворачивается в его пользу: о нем вспоминают родственники в Англии, и он уезжает туда (где и на всю жизнь остается).
Хочется остановиться на одном, эпизоде в его белой эпопее. Белогвардейцам попался пробравшийся к ним юноша, граф Ростопчин, которому они сперва не поверили, считая почему-то род Ростопчиных угасшим на московском генерал-губернаторе эпохи Отечественной войны. Благодаря сочувствию Волкова, беглецу удалось доказать справедливость своих утверждении и тем избавиться от неприятностей. Тут надо сказать, что, во-первых, у генерал-губернатора Москвы был сын, Андрей Федорович, женатый на талантливой поэтессе Евдокии Ростопчиной, урожденной Сушковой. А во-вторых, что я в Париже в 50-е годы был знаком с графом и графиней Ростопчиными, принимавшими активное участие в монархической работе (к сожалению, я их позже потерял из виду). Не был ли уж данный граф тем юношей, на которого наткнулся Волков? По возрасту он, пожалуй, мог им быть.
Любопытно и другое отступление от текста у Волкова, о мальчике, приехавшем еще в царское время из провинции для поступления в Морской корпус, который удивил экзаменаторов своим титулом князя Сибирского, оказавшимся при проверке совершенно законным. Линия эта тоже не вовсе безвестная: например, Ф. Вигель[447], современник и знакомый Пушкина, рассказывает в своих мемуарах о некоем князе Сибирском, строго наказанном (возможно, и несправедливо) за какую-то провинность по службе.
Книга графини Хрептович-Бутеневой[448] охватывает (к сожалению!) только короткий этап из ее жизни; но его довольно, чтобы вызвать у нас живую симпатию к автору (какая разница с опубликованными в той же серии мемуаров репатриантки Н. Кривошеиной!).
Захваченная врасплох большевиками, вместе с мужем и его детьми от первого брака, в их имении в Восточной Польше в 1939 году, она была разлучена с семьей и выслана в Казахстан. Хотя до того она, как сама рассказывает, всегда подчеркивала свою русскость, графиня устанавливает самые теплые отношения с польскими товарищами по несчастью.
Заброшенная в голодный и нищий русский колхоз под Актюбинском, она становится посредницей между населением и изгнанниками. И тут, как прежде, она видит всегда в первую очередь хорошее в людях, почему ей и удается со всеми заводить дружеские связи. Она понимает, что виноваты не люди, а система: «Страх перед всем и всеми, произвол, зло, возведенное в доблесть…» Когда, во время войны уже, поляков и ее вместе с ними отправляют работать на полях у узбеков, она и в тех находит таких же людей, добрых и страдающих: «Узбеки тоже увидели, что работали мы охотно и не хуже их, что настроены мы против советского строя, как и большинство из них, и стали к нам относится дружелюбно и даже с жалостью».
Спасла ее, и остальных вывезенных из Польши, амнистия, которой добился генерал Сикорский, при поддержке Англии и Америки. Об этом повествует заключительная часть воспоминаний Ольги Александровны Хрептович. Деловые ее качества проявились в том, что ее сразу привлекли на службу в польской делегатуре, сперва в Актюбинске, потом в Бузулуке.
В конце концов, ей удается выехать через Ташкент в Персию, для работы в отделении Красного Креста при армии Андерса. Ее муж был освобожден немцами из советской тюрьмы в Барановичах, и смог пробраться с детьми во Францию, где она с ним и соединилась вновь, правда, не на долго: через год он умер.
Воспоминания руководителя петербургского Охранного отделения, исполнявшего свою должность с 1905 по 1909 год, читаются как детективный роман, тем более захватывающий, что речь в нем идет о судьбах России. Имена Гапона и Азефа, для нас исторические, были для автора именами хорошо знакомых людей. Многие его страницы перекликаются, например, с романом С. Мстиславского[449] «На крови» (тот, бывший эсер, описывал смерть Гапона как участник и очевидец) и произведениями Алданова (его биографией Азефа и циклом романов, начинающихся «Ключом»). Напрашивается даже мысль, не Герасимова ли изображал Алданов в лице Федосьева?
Только, если Алданов видит в Азефе беспринципного авантюриста и чудовище, для Герасимова он – добросовестный тайный агент, глубоко презиравший революционеров и восхищавшийся деятельностью Столыпина.
Объясняются из рассказа полковника – затем генерала – Герасимова странные картины, знакомые нам по воспоминаниям старых подпольщиков: неловкие сыщики, всегда в единообразных гороховых пальто; жандармы, наивно позволяющие арестанту сбежать у них из-под носа. Оказывается, часто пускались в ход филеры, имевшие специальным заданием обратить на себя внимание выслеживаемых террористов и их спугнуть, а побеги нарочно подстраивались, по разного рода деловым соображениям (в частности, чтобы проследить связи преступника).
Борьба велась жестокая: убийства со стороны террористов, казни со стороны правительства. Хотя Герасимов подчеркивает как свое стремление избегать смертных приговоров, так и свое уважение к фанатикам, рисковавшим собою за свои убеждения и умиравшим как герои. Они и были героями, да; но какому делу служили?! Что бы они сказали, знай они, какими страшными страданиями их родная страна будет долгие годы платить за их действия…
По всему судя, Герасимов был мастер своего дела и в мире конспираторов ориентировался словно у себя дома, при помощи искусно подобранных агентов. Более сомнительны его отзывы о служебных интригах, об его соперниках и противниках. Наибольшую симпатию он питает к Столыпину, время под начальством которого называет самым счастливым в своей жизни.
Удивляют некоторые детали. На вопрос царя о масонах, Герасимов ответил, что масонской ложи в России, видимо, вообще нет! Или он был, очень плохо осведомлен (во что верится с трудом…) или неискренен. Когда он, будучи уже в отставке, слышал о планах, заговором справа, отстранить от власти царя, то воспринимал это не без сочувствия. Странная позиция для начальника охраны, хотя бы и бывшего! А к чему бы заговор мог привести – кто знает? но вряд ли к лучшему…
А. Авторханов, «Мемуары» (Франкфурт-на-Майне, 1983)
Воспоминания бывшего видного большевика, затем эмигрантского общественного деятеля и литератора, распадаются на части неравного интереса. Выделим сначала несколько пассажей, которые нам кажутся особенно важными. На первое место поставим следующий: «Как альтернативную силу против своего режима Сталин не рассматривал ни меньшевиков, ни либералов, а только русских монархистов с их программой реставрации и возрождения исторической национальной России. После того как коммунизм с его социальной демагогией о рае на земле окончательно обанкротился, а сам коммунистический режим выродился в тиранию, русский человек перестал мечтать о будущем, он теперь мечтал о прошлом. Сталин это знал точно. В случае войны опасность справа Сталин считал более реальной, чем слева. Отсюда решение Сталина обезглавить Белое движение в эмиграции (похищение генералов Кутепова, Миллера), развалить Белое движение изнутри (провокация чекистов в виде «треста») и, не менее важное – поставить идеи национальной России на службу большевизму («патриотическая революция» 30-х годов, амнистия русских исторических полководцев и Русской Православной Церкви во время последней войны)». Урок эмигрантам, которые искали новых идей и боялись обвинения в реакционности! Уж кому-кому, а Сталину было виднее, что ему являлось опасным!
Отметим сравнение Авторхановым[450] свободы печати в царское и советское время: ее даже при Николае Первом было больше, чем у большевиков, при Александре Втором – не меньше, чем в Европе, при Николае Втором, – больше, чем где бы то ни было в мире. Любопытно его мнение насчет происхождения Ленина (о котором часто спорят в эмиграции): он думает, что у того никакой еврейской крови не было, а только немецкая.