Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 93)
Книгу можно разбить на пять отделов: 1) история Кавказа; 2) личная автобиография автора; 3) картины внутрипартийной борьбы в КПСС; 4) рассказ об аресте и заключении; 5) описание жизни и работы автора на Западе.
1. Тут Авторханов, – что ему как чеченскому патриоту и националисту, отчасти извинительно, – не в силах подняться до объективности (за которую сам хвалит русских писателей, в частности Лермонтова), говоря о завоевании Кавказа. В этой тяжелой войне, на деле, обе стороны выказывали бесстрашие и упорство, рыцарство и великодушие, случалось даже жестокость и вероломство; только – мы оказались сильнее. Неизбежность же покорения очевидна: сам Авторханов показывает, что Кавказ оказался в тылу (или, вернее, внутри) Российской Империи. Грустно, что он впадает в грубое искажение фактов: например, русское правительство не переселяло чеченцев в Турцию, а только позволило уехать тем, кто не хотел оставаться и стать русским подданным. Зато он честно признает, что, завершив подчинение Кавказа, царь Александр Второй дал горцам широкое самоуправление, и добавляет: «Если бы сегодняшняя "автономная" Чечено-Ингушская республика имела такую конституцию, – я ее считал бы сверхсчастливой страной».
2. О себе, о детстве и студенческих годах, автор повествует чрезвычайно сжато, давая только основную канву.
3. Изображение борьбы и интриг внутри ВКП(б), данное очевидцем и участником, вызывает в сознании стандартную метафору о пауках в банке. Живя в СССР в те же годы, школьником и студентом, я, по счастью, оставался далек от коммунистов и, как народная масса, глядел на их самопожирание с ужасом и отвращением, но со стороны. Все они нам были враги и палачи; кто из них кого съест, представлялось второстепенным. Авторханов справедливо кидает: «Людьми, которые не занимаются политикой, как раз наиболее успешно занимается сама политика». Но наши взгляды развивались в ином плане: отрицания большевизма и коммунизма в целом. Авторханов с гневом вспоминает про «Великую чистку, загнавшую сотни тысяч в могилу, миллионы в концлагеря». Нас, антибольшевиков, преследовали и до, и после чистки; расправы своих со своими, в рамках компартии, нас мало огорчали.
4. Тема заключения, допросов, пыток, – теперь привычна публике по множеству свидетельств пострадавших. Судьба самого Авторханова сложилась еще относительно удачно. Тем не менее, пройдя через мытарства тюрьмы, он, хотя и представляет собою, его же словами, «духовное дитя советской власти», пришел к весьма здравому выводу: «Данная политическая система – самая проклятая изо всех тиранических систем в истории человечества»; и дал себе, как он сам выражается, Аннибалову клятву: «Если мне суждено еще жить на свете, то эта жизнь будет посвящена борьбе с советской тиранией всеми доступными мне средствами».
5. Увы! Попав за границу, Авторханов избрал крайне неудачные способы борьбы с большевизмом; во многом, пожалуй, скорее ему помогая, чем вредя. Тем более жаль, что способности и знания у него незаурядные… О переходе к немцам он подробностей не приводит, о работе у них упоминает сжато. Но в тот момент он, видимо, находился на сравнительно правильном пути, сотрудничая со Власовым и кавказскими антибольшевицкими легионами. В период, проведенный им в Берлине он, похоже, сталкивался с людьми, известными и мне; но говорит о них слишком скупо, чтобы в том можно было быть уверенным.
Однако, после войны он энергично участвует в решительно непохвальной акции нацменов, которые, опираясь на американцев, вымогали у русских антикоммунистов согласие на расчленение России. Понятно, никто из общественных деятелей, никакая политическая организация не шли на такой самоубийственный шаг, означавший погубить себя в глазах антибольшевиков в Зарубежье и в СССР; те, кто делал уступки, потом их, быстро одумавшись, брали назад. Помню, как возмущался нелепым поведением американцев и нацменов С. П. Мельгунов, к которому я был тогда близок. Дело кончилось тем, что сепаратисты остались в одиночестве, без контакта с русскими, и тогда вдруг (как констатирует Авторханов) американцы из друзей и советников превратились в грубых и бесцеремонных хозяев. Сам он обеспечил себе существование работой в роли лектора при американской армии; но много на этом амплуа перенес унижений, о которых с горечью в своей книге вспоминает, и на многие безобразные и смешные вещи в своей карьере, до ухода на пенсию, натолкнулся. Чего стоят постоянные подозрения его начальства, уж не советский ли он агент, вплоть до принуждения его подвергнуться испытанию на машине для обнаруживания лжи (которая оказалась явно неисправной!).
Приведем в заключение два его отзыва (по существу дельных, хотя и не слишком объективных) о западных советологах: «В Америке советологию монополизировала узкая группа профессоров нескольких университетов, плотно закрывая туда дверь для посторонних, особенно эмигрантских исследователей». «университетские либеральные профессора, которые в свое время толкнули Рузвельта на союз со Сталиным, теперь ударились в другую крайность и стали сочинять новые теории, что советская глобальная стратегия – всего лишь повторение русского империализма, игнорируя тот элементарный исторический факт, что русский империализм по своей природе и по своим стремлениям был империализмом региональным – евроазиатским, а советский империализм интернациональный, внерасовый, идеологический и потому глобальный».
Ю. Пятницкая, «Дневник жены большевика» (Бенсон в Вермонте, 1987)
Рецензию можно бы назвать «Заслуженное возмездие» или «Кара по справедливости». Во время гражданской войны, Юлия Соколова, позже ставшая Пятницкой, работала советской шпионкой, проникнув в штаб адмирала Колчака. Уже за одно это преступление перед Россией она заслуживала сурового наказания. Тем более еще, что сама была дворянкой по происхождению и – до своего грехопадения – женою царского генерала, убитого большевиками. Легче понять психологию ее второго мужа: выходец из семьи бедных местечковых евреев, мелкий ремесленник по положению, он, очевидно, в своей нужде и бедствиях винил правительство и дико ненавидел дореволюционный строй.
Пятницкий с супругою являлись типичными представителями того типа людей, которые, уверовав в Молоха в виде компартии, неустанно и фанатически приносили ему человеческие жертвы, уничтожая все лучшее в России, – и были потрясены, когда в разверстую пещь ваалову бросили их самих и их семьи. Тут они оглушительно завыли; вот этот вой и заполняет предлагаемые нам тут без малого 200 страниц небольшого формата.
Конечно, в конце концов, они тоже жертвы большевизма; но как трудно им сочувствовать! Если бы еще рассказчица раскаивалась бы в своих – достаточно тяжелых – винах… Ничуть. В отличие, например, от Н. Мандельштам и А. Ахматовой, она и в бесконечных очередях за справками о заключенных не чувствует себя солидарной с остальными; видит вокруг себя классовых врагов, от которых с отвращением отстраняется. Со злостью упоминает она о старушке, объяснившей ей сущую правду, что массовые аресты производятся для набора даровой рабочей силы!
Даже своего мужа она готова заподозрить в реальной измене большевизму, и тогда – о тогда как бы стала его осуждать! И вот – несчастье данного бездушного, растленного слоя коммунистических функционеров. Мы, которых они давили и истребляли, мы так и понимали, что попали под иго диавольской, чудовищной власти врагов, и что их надо сколько возможно обманывать, чтобы выжить и спасти близких. И при самой гибели, нам оставались утешением Бог и сознание долга, да еще, – верность семьи и друзей.
А у сих извергов не имелось бога, кроме партии, – и она-то их и гнала. Любви между собою у них тоже не было; не такова была их темная, порочная природа. Взглянем на отношения матери и 18-летнего сына, после ареста главы семейства: «Иногда я ему говорю злые мысли, ядовитые, но он, как настоящий комсомолец, запрещает мне это говорить. Он говорит иногда: "Мама, ты мне противна в такие минуты, я могу убить тебя"». Чем не Павлик Морозов!
Второй сын, 12-летний реагирует еще типичнее: «Жаль, что папу не расстреляли, раз он враг народа». И мать комментирует: «Отца он, действительно, ненавидит. Самый факт его ареста сделал отца отвратительным».
Все прежние друзья, – тоже партийцы, – сразу порвали с зачумленной семьей. Какая же цена этим товарищам? – восклицает Юлия; а ведь и она – ничем не лучше других. Впрочем: «Никто ничем помочь не может. Всем очень страшно». Верно уловлен дух времени! Дети ведут себя, как и родители; о сыне она отмечает: «Все товарищи, его мальчики, от него отказались». Страдать приходится, ясно, не одним взрослым, «видеть же ни в чем неповинных детей» – стонет Пятницкая, – «это мука». Ну а детей лишенцев, дворян, служителей культа, – их она не жалела прежде? Поделом вору и мука!
Опять-таки, страдания низвергнутых членов касты партийных чиновников поначалу не столь уж и велики: когда Пятницкая жалуется знакомым и сослуживцам, ей указывают, что средние люди в СССР живут и на гораздо меньшие, чем у нее, средства. Но она-то привыкла к иному!