Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 95)
Но ведь у всякого читателя, подсоветского (к какому он, вроде бы, обращается) или зарубежного возникает вопрос: а так ли живут другие? а все ли так живут? Некрасов рассказывает про всяческое изобилие, то и дело сообщая, что купил себе и то вот, и то, – часто предметы роскоши. Многие ли из них, в том числе и живущие в том же, что и он, Париже, могут себе такое позволить? О трудностях эмигрантского быта – нигде ни слова! А ведь русские беженцы первой, кольми паче второй, а в значительной мере и третьей волны, на себе их испытали: тяжелую, часто совершенно неподходящую работу, бедность, административные придирки, враждебность иностранцев… Так рассказывать о Западе, это значит, хотя бы и не извращая фактов, – лгать и обманывать.
Да, на Западе есть, по сравнению с Советским Союзом, свобода (хотя для нас-то далеко не безграничная!); есть изобилие товаров, – но им сполна могут пользоваться только богатые люди; и счастье Некрасова, что он к этим последним принадлежал!
О язвах Запада, – порнографии, извращениях, наркомании, терроризме, – писатель отзывается небрежно, как о пустяках; прямо сказать, от них отмахивается. Получается субъективный подход, переходящий в несерьезность.
И все время коробит от его самодовольства, от его гедонистической ухмылки сытого буржуа. Остается чувство, что с автором данного сочинения не хотелось бы в жизни встречаться. Не лучше и его воспоминания о прошлом… Он с умилением сообщает про свою мамашу, что она любит по-настоящему только двух писателей: Анатоля Франса и Писарева. Ну и труха же была у старушки в голове! Умнее, видать, была его тетушка, которая о юном еще тогда Вике отозвалась так, обращаясь к своей сестре, а его матери: «На твоих глазах растет балбес, неуч, забивающий себе мозги всякой чепухой». Да, таким он и вырос; таким до гроба и остался. И уж совсем верно тетушка о нем сказала, при его вступлении КПСС: «Ведь в стоящую у власти партию вступают только карьеристы».
Неприятно читать и ностальгические вздохи Некрасова об его молодости и тогдашних его друзьях. Какое во всем их поведении царило пошлое, пустое, неумное позирование!.. Он хотел бы, чтобы мы умилялись. А нам… стыдно. За него. Природа его явно одарила уймой дурного вкуса.
Когда Виктора Платоновича, в приятельском кругу, раз спросили, считает он себя умным или глупым, он изрек: «Считаю вопрос неуместным и оскорбительным», и заслужил отклик: «От скромности не умрете, Виктор Платонович». Что же, мы скажем прямее: он именно был глупый человек. Отпущенные ему в меру писательские способности, – своим чередом, даже если их называть талантом. А уж когда он о политике рассуждает, – просто невыносимо: такие детские наивности худшего сорта он вываливает…
Вовсе зря он себя сравнивает с Солженицыным (которого везде иронически и фамильярно именует Исаичем): тот, в отличие от него, умеет мыслить.
Ну, вот и практически: Солженицын Некрасову советовал меньше пить. Тот не послушался, – и умер от последствий алкоголизма.
Биографическая литература
К. Мочульский, «Духовный путь Гоголя» (Париж, 1976)
Ввиду циркулирующих сейчас в печати диких поклепов на Гоголя и нелепых о нем домыслов, надо бы приветствовать переиздание книги [Мочульского[458]], опубликованной первоначально в 1936 году, ставящей себе, казалось бы, цель объективно исследовать жизнь, личность и взгляды великого писателя.
К сожалению, мы в оной с первых же строк наталкиваемся на мысли если и не вчистую неверные, по меньшей мере вовсе бездоказательные. Например: «Когда отец умирает в 1825 г. он пишет матери соболезнующее письмо в эффектно-риторическом стиле… Но едва ли Гоголь любил отца».
На основе того, что шестнадцатилетний провинциальный гимназист, пораженный внезапной катастрофой, составил надутое или неловкое письмо, – делать столь серьезные, даже страшные заключения! Но ведь в ту эпоху и письма, и стихи, и романы писались часто в ином тоне, чем в нашу; не всегда различишь в них искреннее чувство.
Чтобы решить, что сын не любил отца (что, конечно, бывает) нужны веские причины: сведения о спорах и ссорах, наказаниях, бунте против родительской воли (а ничего подобного про Гоголя и в помине нету). Или, хотя бы, данные о том, что у его отца был тяжелый, неприятный характер. А тут, наоборот, о нем известно по многим источникам, то он был человек добрый, веселый, культурный и талантливый… Такого отца трудно и не любить. Вряд ли не ближе к делу В. Авенариус, рисующий в своей старой книжке «Гоголь-гимназист» долгие сердечные беседы между отцом и сыном.
Столь же сомнительны и слова Мочульского: «Отца он знает мало, и в своем душевном развитии от него не зависит». Чем же это подтверждается? Гоголь потерял отца в 16 лет; это не то, что в 8 или 10. Он был уже юношей, внутренний мир его являлся уже более или менее сформированным. А что он учился в городе, – так ведь в течение долгих вакаций, праздников, он, несомненно, в условиях помещичьего быта, много времени проводил в семье. Может быть, однако, по его жизни видно, что отец на него ничем не повлиял? Опять же, скорее обратное: отец был писатель, юморист, увлекался театром; сын все это унаследовал. Жаль, между прочим, что Мочульский так кратко и суммарно говорит об истории рода Гоголя и об его более далеких предках.
Читаем дальше, и наталкиваемся на странно враждебное отношение биографа к выдающемуся человеку, чей образ он пытается воскресить. Мочульскому у молодого, перебравшегося в Петербург Гоголя «в письмах слышатся нотки самоуверенности и хвастливости, напоминающие манеру Ивана Александровича Хлестакова». Примеры совершенно не подтверждают этих жестоких, насмешливых выпадов!
Гоголь сообщает: «Все лето я прожил в Павловске и в Царском Селе… Почти каждый вечер собирались мы: Жуковский, Пушкин и я». Что же должен он был сказать, если оно и впрямь так было? А, очевидно, и было, вопреки плохо мотивированным сомнениям Мочульского.
Вот и фраза: «Мне любо, когда не я ищу, но моего ищут знакомства», совсем не самоуверенная и не наглая; а просто – в ней дышит чувство собственного достоинства. Шутка же в письме к матери по поводу того, что его квартира – на 5-м этаже: «Сам Государь занимает комнаты не ниже моих» – каким сухим педантом надо быть, чтобы в ней найти какое-то чванство!
С тою же курьезной нелюбовью к Гоголю, Мочульский, трактуя об его встречах в Риме с польскими священниками, ухватывается за суждение о нем Вересаева[459], известного своими злобными, тенденциозными высказываниями о различных писателях, в частности, о Пушкине: «Единственная его цель была угодить богатой и знатной княгине Волконской[460], фанатичной католичке».
Почему не подумать гораздо более правдоподобного: что ему, как писателю и просто как любознательному человеку, хотелось ознакомиться с идеями католического духовенства и с настроениями польских националистов? Менять религию он не собирался, разумно считая, что догматическая разница у католиков с православными все равно невелика; и понятно, что, когда его римские знакомые, ксендзы Кайсевич[461] и Семененко[462], стали настаивать, он от них отошел.
Мочульский не ставит себе задачи анализировать творчество Гоголя; и слава Богу! То, что он все же на эту тему говорит, поверхностно и слабо.
Фольклорные и фантастические мотивы «Вечеров на хуторе близ Диканьки» он сводит к подражанию немецким романтикам, не замечая того, что тогда ведь надо бы было объяснить, отчего Гоголь вознамерился подражать именно немецким романтикам и именно таким мотивам в их произведениях? Имелись ведь и иные школы в литературе, кроме романтической, и не все германские романтики писали о сверхъестественном!
Разбирая кризис Гоголя в 1833 году, Мочульский с пренебрежением отвергает мнение Кулиша[463], что тому содействовали какие-то личные огорчения, неприятности по службе или неудачная любовь, сводя все к чисто творческим затруднениям. Суждение довольно неглубокое: творческий кризис чаще всего на деле бывает связан с теми или другими личными переживаниями художника.
О теме «Гоголь и женщины» Мочульский ничего членораздельного сказать не в состоянии и строит лишь неуклюжие предположения, ничего не дающие читателю. В целом, рассуждения Мочульского о Гоголе определяются, главным образом, его собственными идеологическими позициями; в силу чего и информируют нас больше о взглядах и чувствах профессора К. Мочульского, чем о таковых Н. В. Гоголя.
Работа написана с платформы либерального русского интеллигента, пришедшего к вере, но политически оставшегося куда ближе к Белинскому, чем к Гоголю. Поэтому его оценки, вне религиозной сферы, совсем слабы; разбор, сколько-нибудь объективный и благожелательный, социальных и государственных концепций Гоголя (весьма, однако же, интересных!) он сделать определенно не способен; это остается на долю грядущих исследователей…
В частности, Мочульскому представляется особенно наивной и нелепой мысль Гоголя, что в русском образованном обществе люди стремятся делать добро и неумышленно делают зло. А ведь она, в свете будущих судеб России, право, заслуживала бы внимания!
Что до чисто богословских воззрений Гоголя, его отношений с духовенством (в частности, с о. Матвеем Константиновским[464]), тут мы кое-что находим, – но более в плане фактических сведений, чем проникновений в человеческие души…