Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 97)
В целом, житейские недостатки великого писателя, главным образом объяснимые нервным напряжением, сводившиеся к нерешительности, мнительности, беспокойству о мнении про себя публики и окружающих, – раздражали порою его современников, но кажутся такими мелкими и неважными на расстоянии!
Может быть, стоило уделить больше внимания мистицизму писателя, глубоко коренившемуся в его натуре, несмотря на внешнюю позу вольнодумства.
Интересно описаны отношения между Тургеневым и Львом Толстым, в которых автор «Войны и мира» вел себя не всегда красиво, все время набиваясь на ссоры, которые его добродушный собрат по литературе охотно ему позже прощал.
Во всяком случае, читатель найдет в данной книге сжатую, но ясно изложенную и составленную в объективном, беспристрастном духе биографию великого классика нашей литературы, всем нам дорогого и близкого. Автора можно за это поблагодарить.
Анри Труайя, «Странная судьба Лермонтова» (СПб., 2000)
Книга эта мне давно знакома в подлиннике; от перевода она ничего не выигрывает.
Выпишем отрывок из предпосланного ей предисловия «От издательства»:
«Книга Труайя не свободна от неточностей; далеко не всегда можно согласиться с прямым отождествлением Лермонтова с его героями, с приписыванием автору чувств и мыслей персонажей, с убеждением Труайя в детальнейшем биографизме творчества Лермонтова».
Золотые слова! Метод подобного отождествления вообще глубоко порочен, а в применении конкретно к Лермонтову ведет к глубочайшим ошибкам. Труайя оправдывается тем, что о поэте сохранилось мало материалов. Но это не резон вычитывать обстоятельства жизни и тем более подлинные мысли и переживания из произведений, – кои суть у любого автора продукт фантазии, вымысла и вдохновения, связанный с бытовыми реальностями отнюдь не прямыми, а лишь извилистыми, косвенными путями.
В самом деле, попробуем применить к подлинному Лермонтову то, что он рассказывает о, казалось бы, близком ему современнике, – молодом человеке из дворянского общества, в поэме «Сашка». Тот с детства озлоблен жестокими порками со стороны отца, деспотического сладострастного крепостника. Между тем, болезненный и хрупкий Мишель, кумир обожавшей его бабушки, без сомнения, только в сказках мог слышать о розгах и побоях! Попробовал бы кто-нибудь к нему прикоснуться… А отец его уж никак не был помещиком в жанре Салтычихи. Да и не стал бы он плохо писать об отце, которого горячо любил.
На этом примере, полагаем, приемы биографизма через творчество рушатся как карточный домик.
Вот в другой работе, солидной и серьезной, «Пушкин», Труайя много ценного нашел и читателям сообщает. У нее есть свои недостатки, – но она-то бесспорно заслуживала бы перевода на русский язык (может быть, он уже и сделан? но мы о таковом не слыхали).
Лермонтов сам категорически отрицал свое тождество с Печориным, а Труайя в оном абсолютно уверен, и от нас того же требует. А, между прочим, Печорин ведь не поэт; тогда как для автора «Героя нашего времени» поэзия есть самое главное на свете. Если бы он хотел дать биографический образ, – без сомнения, он бы столь важной деталью не пренебрег бы.
Ну да оставим в стороне «биографический метод исследования», и посмотрим, что же французский литературовед говорит о творчестве Лермонтова.
«Княгиня Лиговская», узнаем мы, есть «слабое и наивное повествование». Что касается «Маскарада», то: «Все шаблоны мелодрамы сошлись в этом претенциозном сочинении». «Мцыри», это – «весьма посредственное оперное либретто». Не лучше и «Демон»: «Изъяны интриги бросаются в глаза»; «Довольно банальная развязка взята из "Фауста" Гете».
Сознает ли месье Труайя, что это он рассуждает о произведениях гениального поэта, одного их двух лучших величайших поэтов России? Даже и юношеский «Хаджи Абрек», по мнению Труайя «сочинение мятежное и выспренное», заслужил высокую оценку Пушкина (если принимать вполне вероятное предание).
Грустно было бы, коли доподлинно, согласно оценке «Лермонтовской энциклопедии», работа Труайя была «итогом изучения судьбы и творчества Лермонтова во Франции». По счастью, это не так: нам случилось читать, об отдельных лермонтовских вещах, гораздо более серьезные и трезвые суждения французских специалистов.
Отметим несколько мелких погрешностей перевода: Закаревский вместо Закревский (имя соученика Лермонтова по Московскому университету; у Труайя оно дано правильно). Пушкин был сослан не на Кавказ, а в Молдавию (но это уж – ошибка автора книги, а не переводчика). Большое у нас недоумение вызывает ссылка у Труайя на некую «мадам Хитрово», жаловавшуюся Бенкендорфу на стихи «На смерть поэта». Вряд ли речь может идти об Елизавете Михайловне Хитрово, пламенной поклоннице Пушкина и покровительнице Лермонтова в начале его поэтической карьеры; а это – единственная Хитрово, упоминаемая в цитированной выше «Лермонтовской энциклопедии». Если была другая еще, – странно, что о ней там умолчано…
А уж что до того, будто Михаил Юрьевич «напивался как свинья» и «вел себя по-хамски» – тут вопрос не столько о фактах, как о подходе (нам лично такой подход кажется недопустимым и возмутительным, в применении к такому человеку).
Любопытна враждебная оценка Лермонтова декабристами, на коей подробно останавливается Труайя. Думаем, что оная делает только честь автору бессмертных поэм и дивных лирических стихов, дорогого сердцу всякого искреннего русского патриота.
H. Troyat, «Marina Tsvetaeva» (Paris, 2001)
Автор предлагает нам очень сжатую, но в основном содержательную и точную биографию М. Цветаевой, которая, вероятно, может быть очень полезна для французов и других иностранцев, не владеющих русским языком, но интересующихся, в той или иной мере, русской литературой. На творчестве поэтессы он останавливается, главным образом, для иллюстрации ее жизни, и дает о нем только самое общее представление.
Книга (в 350 страниц) заслуживает, в целом, полного одобрения. Хотя и можно бы в ней все же подметить некоторые сомнительные детали. Например, Труайя однозначно называет мужа Цветаевой, Эфрона, евреем. Это вряд ли справедливо. Евреем он был наполовину, по отцу; мать же была русской дворянкой. Он был крещен в православие, так что не подвержен никаким административным ограничениям. Главное же, видимо, он сам смотрел на себя как на русского интеллигента, и не заметно, чтобы он в чем-то держался за связь с еврейским миром.
Относительно гибели младшей дочери Цветаевой, у читателя может возникнуть впечатление, что она ее одну отдала в детский дом, оставив старшую у себя. Но это не так: она отдала обеих, Ирину и Алю. Отдала в силу безвыходных материальных условий. Но потом, узнав, что Аля тяжело заболела, взяла ее домой и выходила. Ирина в тот момент было здорова. Сообщение, что она умерла, явилось для Марины Ивановны тяжелым (и неожиданным) ударом. Она себя тяжело винила; но вправе ли мы ее винить?
Хорошо выбран портрет Цветаевой на обложке книги: она на нем молодая и очаровательная, в расцвете сил и таланта… Такою и хочется себе ее представить, читая ее произведения или думая о ней.
О посмертных муках Гумилева
«Не бойтесь убивающих тело, душу же не могущих убить». Большевики могли расстрелять Гумилева; но не его поэзию. Она живет, и чем дальше, тем больше растет ее влияние. Как говорил Мицкевич:
Не только она повлияла на Багрицкого[467] (об этом всегда говорят), да надо думать и на Тихонова[468] (скажем, в «Балладе о гвоздях»), но и на скольких еще! Взять хотя бы Сергея Маркова[469], который пишет несравненно слабей Гумилева, но так похоже на него, что иной стих просто трудно отличить от гумилевского.
Теперь шумит самиздат; а вряд ли стихи Гумилева не были первым продуктом самиздата. В мои студенческие времена, они, отпечатанные на машинке, циркулировали в среде интеллигентной молодежи, отчасти и среди старших. Читают их в СССР и теперь, и кому не известно, что это одна из первых вещей, которую ищут попадающие за границу интеллигентные люди из Советской России. Там его не издают и о нем, кроме скупых ругательных строк, не пишут. Не то, что Блок: этот, своими «Двенадцатью», купил себе право у коммунистов на издание огромными тиражами и на громадную посвященную ему литературу…
Когда Ирина Одоевцева пишет про Гумилева:
она, сознательно или нет, выражает то, что чувствует вся Россия.
Тем более важно бы было, отвечая потребностям и подсоветского, и эмигрантского читателя, потребностям русского читателя вообще, собрать все, что можно, о Гумилеве, пока еще не поздно; и тем более важна судьба его текстов.
В этом последнем отношении, что мы имеем в эмиграции? Существуют, практически, два издания Гумилева (о других, более старых или ограниченных по материалу, можно не говорить): В. Завалишина в Германии (1947–1948) и Г. Струве в Америке (1962–1968).