Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 70)
И вовсе уж уморительно ее – и очевидно ее узенькой прослойки левых зарубежных литераторов, – надменное отношение к массе эмиграции, благодаря которой, однако, они только и жили (ибо кто же их покупал? кто читал?). Она не стесняется называть рядовых эмигрантов врангелевской шпаной (чем не язык «Правды» и «Известий»?) и издеваться над ними на следующий (довольно низкопробный!) манер: «Доблестное войско Деникина и Врангеля продолжало вести себя доблестно: работало в поте лица, рожало детей, оплакивало прошлое и участвовало в военных парадах у могилы Неизвестного Солдата». Над чем, собственно, она тут издевается?!
Все же, пока Берберова обитала в Париже, где нуждалась, где вращалась среди русских, – в какой-то мере следишь за ее судьбой если не с сочувствием, то с жалостью и пониманием. Когда же, – в конце второго тома, – она переезжает в США, то всякий к ней интерес у нас отпадает. Там она (как некогда выразился И. Л. Солоневич о неком Никите Степанове) насытила свою душу яичницей с беконом, и целиком ушла в смакование житейских благ… С облегчением закрываешь на этом книгу!
Отметим еще, что чисто познавательная ценность автобиографии теряется от странных недоговоренностей. Имени своего второго мужа Берберова не дает, ограничиваясь инициалами Н. М. В.[358]; о третьем же не сообщает нам даже и инициалов[359].
Князь С. Трубецкой, «Минувшее» (Париж, 1989)
Приятно видеть, что среди нашей высшей аристократии не переводились вплоть до последнего времени люди долга и здравого смысла, причем иногда богато одаренные умом и талантом. Как сильно отличается автор данной книги от В. Оболенского, чьи воспоминания были недавно опубликованы в той же самой серии «Всероссийская мемуарная библиотека»!
Жаль только, что такие личности, как Трубецкой[360], роковым образом, не стояли ни вблизи трона, ни у кормила правления, именно в годы, когда Россия в них всего сильнее нуждалась!
Говоря о своем дедушке, князе Щербатове[361], Сергей Евгеньевич отмечает: «Нигде в Западной Европе я не видел более глубокого чувства социальной ответственности, чем то, которым были проникнуты у нас очень многие представители старого дворянства. Даже совсем небогатые помещики считали своим совершенно естественным долгом – на свой счет строить церкви, народные школы и больницы».
Такие вот принципы впитал в себя смолоду и внук. Как и крепкую, само собой подразумевающуюся любовь к родной земле: «Россия – наша Родина и наше Отечество – страна, где мы родились, страна, созданная нашими предками! Всем этим мы от рождения дышали, как воздухом, – воздухом, которого даже не замечаешь, но без которого жить невозможно».
Настолько же отчетливо было и его представление о своем общественном положении: «Ни малейшего кичения аристократизмом в наших семьях, как с отцовской, так и с материнской стороны, совершенно не было. Вообще с понятием "аристократия" у меня с детства неразрывно связалось чувство обязанности и ответственности, но никак не мысль о превознесении себя над другими и о привилегиях».
Нечто сходное испытывали и те, кто принадлежал к более скромному и менее счастливому слою:
«Наше старое, но незнатное и небогатое родовое дворянство, много сделавшее для России и за последние десятилетия только немногим меньше оклеветанное и оплеванное, чем наша аристократия, к сожалению, быстро оскудевало и теряло свое бывшее значение в государстве».
С особенной остротою довелось князю ощутить те же переживания, оказавшись после революции на время под арестом «в помещении бывшей кремлевской Кордегардии[362] (под Дворцом)»:
«Как я был рад, что Господь привел меня попасть в Кремль! Я совсем не ожидал той силы впечатления, которое получил тогда. Никогда до того кремлевские cоборы так меня не захватывали, как в этот раз. Религиозные, эстетические и исторические ощущения переполнили меня: я чувствовал себя, может быть, как никогда, живой частицей Церкви, Народа и Рода, и это чувство прекрасно гармонировало с ощущением своей личности, которая вовсе не растворялась в чем-то более широком, а органически и соборно включалась и жила в нем. Никогда в жизни я не ощущал этого, как тогда, и дни нашего "кремлевского сидения", несмотря на ожидание суда, оставили во мне светлое воспоминание. Я чувствовал, что я здесь, в Кремле, перед судом и, возможно, расстрелом – за верность Церкви, России и лучшим традициям моих Отцов и Дедов. Это сознание подымало и укрепляло меня».
Немудрено, что, когда началась война, Трубецкой рвался на фронт; но он получил отказ из-за плохого зрения. Тогда он занялся организацией санитарного поезда, на каковом посту и принес массу пользы.
Создавшуюся тогда в России ситуацию мемуарист оценивает вполне трезво: «В начале этого столетия русский государственный механизм (в очень многом оклеветанный) оказался не на высоте положения: японская война и последующие революционные потрясения свидетельствуют, что он провалился на трудном государственном экзамене. Но провалилась на этом экзамене и наша самовлюбленная и захваленная "прогрессивная общественность". Провалилась она потому, что в ней не оказалось государственного смысла и она жила лишь "голыми формулами" и "отвлеченными построениями"».
Естественно, революцию князь встретил безо всякого энтузиазма: «Я помню… чувство тупого, беспросветного ужаса, который охватил меня при первом известии о "великой, бескровной" революции 1917 года». И далее: «Мне приходилось слышать, как, критикуя разрушительные последствия революции, "объективные люди" добавляют: "Но все же революция, как ураган, очищает воздух…" Это совершенно неверно! Революция не очищает воздух, а заражает его, оставляя после себя злую отраву в душах». Сюда же отнесем и следующее его высказывание: «Я болезненно помню, как большевики срывали – буква за буквой – надпись на нашей университетской церкви: "Свет Христов просвещает всех". Погасив у себя Свет Христов, они загасили и всякий духовный свет!»
Свои политические взгляды князь Сергей определяет как либеральный монархизм. Формулировка правильная, если придавать слову либеральный самый его положительный смысл.
Он с горечью наблюдает ошибки правительства и горячо сочувствует столыпинским реформам. Отречение Николая Второго он воспринимает как трагедию. На мгновение он даже порывается просить у Царя аудиенцию, когда тот прибывает во Псков, где работает. Жаль, может быть, что он не попробовал…
Увидев издали «неясную фигуру в военной форме» в окне царского вагона, он думает: «Если это Государь, пусть он почувствует, что вокруг него есть преданные ему люди». Как не вспомнить тут солженицынского Нечволодова!
Свою преданность Трубецкой сполна доказал, участвуя затем в антисоветских заговорах, со спокойным мужеством рискуя многократно жизнью за святое дело, стойко перенося заключение и допросы. Тут уж вспоминаешь скорее о Гумилеве, погибшем в пылу такой же деятельности.
В одном месте, там, где речь еще о Первой мировой войне, мы находим следующее размышление: «Я пришел к определенному убеждению, которое на первый взгляд может показаться странным, что военное мужество у людей встречается гораздо чаще, чем гражданское. Видел я и очень храбрых военных, которым не хватало гражданского мужества даже там, где, казалось бы, его и не так много требовалось…»
Как актуально сии слова звучат, если мы обратим мысли к большевицкой России и к событиям последней мировой войны!
Что до Трубецкого, у него-то, без сомнения, нашелся в душе богатый запас и военного, и гражданского мужества. Вот почему его записки составляют отрадное и поистине поучительное чтение.
Н. Савич, «Воспоминания» (СПб., 1993)
Первая половина книги посвящена описанию работы автора[363] в Государственной Думе и склок и интриг этого мертворожденного учреждения. Интереснее вторая часть, где рисуется его участие в Белом движении, сперва у Деникина, затем у Врангеля.
Он проницательно отмечает, что психология Деникина определялась ненавистью к Романовым, в которой тот был неколебим. Сам Савич, к его чести, защищал в тот период монархическую идею; увы! безуспешно…
Картина внутренней борьбы, расколов и ссор среди белых оставляет угнетающее впечатление. Роль всяческих «демократов», кадетов, эсеров и т. п. выступает в самом зловещем виде.
Выпишем отрывок, посвященный этим настроениям. Вот как обстояло дело при Деникине:
«Среди его окружения были лица левокадетского настроения. Они, конечно, предпочли бы установление республиканского строя, а в случае неизбежности возвращения к монархическому образу правления склонялись в сторону бонапартизма. Уж очень они, воспитанные на левокадетской прессе, привыкли ненавидеть старый строй, так тесно связанный с династией Романовых. Люди этого лагеря принципиально не выносят возражений против их утверждений о бездарности этой династии. Их приводит в раж, когда им указывают на бесспорный факт: за 300 лет правления этой династии Россия из маленького варварского полуазиатского государства, лишенного морей и не имеющего никакого международного веса, стала империей, раскинувшейся на шестой части земной суши, имевшей выходы на четыре моря, вставшей на путь прочного усвоения европейской культуры, почти закончившей объединение русского народа и ставшей крупнейшим фактором европейского равновесия. Из государства с несколькими миллионами жителей Россия стала страной, населенной 170 миллионами. Из страны, где народ не имел ни своей литературы, ни даже своего литературного языка, она стала нацией, которая дала миру великолепную оригинальную литературу, внесла крупный вклад в международную сокровищницу музыки, науки, техники. Все эти крупные успехи говорят не об одной бездарности».