Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 72)
Это – одна из книг, которые эмиграция давно знает; прочла много лет тому назад. Но для России она – новость; вот только теперь издана там…
С точки зрения предмета, можно бы книгу разделить на три части. Первая, – и, пожалуй, самая интересная, – рассказывает о чудовищном злодеянии английского правительства и командования английской армии: о выдаче казаков в Лиенце.
История Британии полна грязи и крови, – вероятно хуже, чем любой иной из европейских держав, – и все же мало в ней (а то и вовсе нету), – другого столь позорного преступления.
Зато и нашумело оно, и стало известным, больше, чем все остальные, не менее ужасные выдачи, – власовцев, горцев, остовцев и т. п. Ибо было совершено открыто и на широкую ногу, с применением оружия, против множества людей, притом включая женщин и детей; да еще и с явным нарушением международных правил, с которыми обычно даже в эти черные годы считались (как передача чекистам старых эмигрантов и даже граждан западных государств).
Н. Краснов[373], вместе с его великим дедом, со своим отцом и другими вождями истребляемой группы, включая Шкуро[374] и Келеч-Гирея[375], не увидели массовой расправы: они входили в состав офицеров, приглашенных якобы на конференцию к генералу Александеру[376] и предательски отправленных в лапы Советам.
Можно только пожалеть об их наивном доверии к англичанам; хотя, вероятно, им бы все равно не удалось спастись (кроме самого молодого Николая Краснова, по крайней мере).
Дальше идет рассказ о тюрьмах и о концлагере. Но эти мытарства нам не новы и были уже хорошо известны даже при первой публикации «Незабываемого», в 1957 году; до него все уже описал Солоневич, да и не он один.
Положим, тут речь идет о другом времени. Притом, о том же времени, какое позже описал Солженицын; даже те же названия лагерей появляются. Любопытно, что сам Солженицын думает об этом своем ближайшем предшественнике?
Но какая разница сказалась в приеме со стороны западного мира! На Краснова никто в нем и внимания не обратил; тогда как Солженицын имел огромный, грандиозный резонанс.
Последняя часть, – к сожалению, слишком краткая, – говорит о выходе из лагеря и об отъезде за границу (о дальнейшем – почти ничего).
Из примечаний мы узнаем, что Краснову недолго довелось пользоваться свободой, – с 1955 по 1959 год только, – в котором его постигла смерть.
О смерти глухо намекается в примечаниях, что она, может быть, и не была вполне естественной (понятно, что большевики не предвидели его литературной деятельности, им отнюдь не полезной). Жаль, что не подробней, – очень много таких смертей антикоммунистов за границей нуждались бы в подробном расследовании!
Сделаем еще одно замечание. Краснов сообщает, что в лагерях были представлены не только все народы России, но и масса иностранных государств. Так, он сперва сидел, еще в тюрьме, в одной камере с пленными румыном и испанцем из Голубой дивизии, которые оба к нему относились по-дружески и во многом помогали. Но он, в дальнейшем, говорит главным образом о русских, о которых мы знаем много, а вот об иностранцах – лишь мимоходом. А эта тема заслуживала бы разбора.
Б. Ефимовский, «Встречи на жизненном пути» и «Статьи» (Париж, 1994)
Сколько воспоминаний пробуждают во мне эти две книги, изданные дочерью Евгения Амвросиевича Ефимовского, в знак ее преданности памяти отца!
Париж после Второй мировой войны, где орудовали советские репатриационные миссии в тесном контакте с «советскими патриотами» из рядов старой эмиграции… Царство ужаса, которое многих из нашей второй эмиграции запугало и сломило навсегда… Во мне ситуация вызывала иные чувства: дать отпор во что бы то ни стало! Продолжать борьбу, которую вела РОА и которая была продолжением Белого движения…
Так я нашел дорогу в журнал «Свободный Голос» С. П. Мельгунова. Мельгунов был одним из немногих в тот период людей, не сдававшихся перед лицом торжествующего большевизма. Естественно, вокруг него сплачивались сотрудники разных взглядов, лишь бы антикоммунистических, в том числе и из нашей новой эмиграции. Но его журнал не мог меня полностью удовлетворить. Мельгунова я любил и уважал; но он был по взглядам народный социалист; и, хуже того, по мере успеха его печатного органа, к нему стали примыкать социалисты более левого направления, идеология которых мне являлась уж и вовсе чуждой.
Радостной находкой для меня явился в те дни журнал «Русский путь», издававшийся на пишущей машинке и имевший объем в 15–20 страниц. Нужно было много мужества и самопожертвования, чтобы его издавать. Мне удалось разыскать редактора, которым и был Евгений Амвросиевич, и включиться в его работу. Наши отношения, в целом дружеские, хотя и с конфликтами порой, продлились потом много лет. Они включали наше общее сотрудничество в газете «Русское Воскресение» и в журнале «Возрождение», и в попытках Ефимовского создать собственную газету, оставшихся, увы, безуспешными. А также выступления на несчетном числе собраний, иногда организуемых Евгением Амвросиевичем, иногда другими группировками, случалось – и враждебными.
И вот передо мною сборник его статей, печатавшихся в «Возрождении». Тех, что появлялись в «Русском Воскресении» и в «Русском Пути», тут, к сожалению, нет. Я узнаю в них голос моего старшего товарища и во многом учителя, и ряд сюжетов, о которых доводилось с ним говорить или слушать его разговоры с другими; славянофильство, кадетская партия (в которой он состоял вплоть до момента, когда она отошла от монархизма), проблемы легитимизма, конституционной монархии.
Насчет конституции я с ним не был согласен, в силу чего не вступил в созданный им Союз конституционных монархистов, просуществовавший, впрочем, недолго, и не имевший большого успеха. В моих глазах, подобная группировка вела к расколу общемонархического фронта:
а именно таковой и являлся жизненной необходимостью. Но это расхождение, в основном, не мешало нам понимать друг друга и действовать заодно. Главное у нас было общим: монархические убеждения и верность Великому Князю Владимиру Кирилловичу.
Статьи здесь собраны, как и уточнено в примечаниях, без предварительного плана автора. Что неизбежно породило много повторений и, в целом, некоторую нестройность в изложении. К тому же, Евгений Амвросиевич был по природе прирожденным оратором: на бумаге его мысли уже не имеют того блеска, что с трибуны. Тем не менее, обе книги содержат ценный и интересный материал; для нас и, вероятно, для живущих сейчас в «бывшем СССР».
Во многом они отражают события «давно минувших дней», потерявших, вроде бы, свое значение. Но взгляд умного и культурного современника тех людей и тех волнений, о коих тут речь, остается любопытным, как свидетельство о прошлом, – царской России и, затем, эмиграции.
Точка зрения у теперешнего читателя, наверное, часто не совпадает с точкой зрения автора этих книг. Не слишком ли далеко зашла Россия в своем покровительстве славянам, вступив из-за них в мировую войну? Разумна ли была ее верность союзникам, которые ее так цинично предали? Правилен ли был самый выбор союзников?
Но и когда мы смотрим на вещи иначе, нельзя не отдать должное тем благородным побуждениям, какие двигали всю жизнь Евгением Амвросиевичем. Им он жертвовал всем… Но таких людей ни бедность, ни поминутные житейские затруднения не пугают: они им просто не придают значения!
Как борец за свои идеи, Е. А. Ефимовский может всем нам служить примером.
Роман Гуль, «Я унес Россию»: том 1, «Россия в Германии» (Нью-Йорк, 1981)
В одном месте книги выражено сожаление, что еще не написана история русской эмиграции; и, конечно, эти воспоминания составят в данную будущую историю ценный вклад. Предлагаемая нам тут первая часть ограничивается, к сожалению, описанием периода жизни автора в Германии, с 1919 по 1933 год. Остается с нетерпением ожидать продолжения, и в особенности «России во Франции», охватывающей отрезок времени, знакомый мне по личному опыту и когда мне с писателем случалось лично встречаться.
Рассказу о годах эмиграции предпослан краткий очерк детства и юности повествователя и его участия в Белом движении, где он сражался и получил рану. Любопытно его родословная, лишний раз свидетельствующая о смешанном составе нашей интеллигенции в целом и нашего дворянства в частности.
Происхождение Гуля – самое знатное по обеим линиям. По отцу оно восходит к шведским аристократам Вреде и непосредственно к прадеду писателя, переселившемуся в Россию светлейшему князю Иосифу Вреде, сыну фельдмаршала и наполеоновского графа, имевшему в 1834 г. сына от Марии Гуль. Согласно семейной легенде (к коей сам Р. Б. Гуль относится скептически, но которая, при учете тогдашних нравов, более чем правдоподобна; сколько похожих эпизодов нам сохраняют мемуары и анекдоты!), ребенок-то родился от вполне законного брака; но влиятельному и высокопоставленному кирасирскому офицеру удалось аннулировать свое первое супружество, при согласии своей бедной и скромной подруги (а той что и оставалось делать?) с целью вступить в другой, более выгодный брак. Если оно так, то по справедливости и Гуль-то был бы должен носить фамилию Вреде и княжеский титул; о чем, впрочем, ни он сам, ни его отец, ни даже дед нимало не беспокоились.